Эва Гринерс – Ксения Чуева. Шепот касания (страница 15)

– Я ставлю вас перед выбором, – спокойно ответила я. – Вы можете ждать подтверждений. Или можете предотвратить беду.

Он посмотрел на Матвея.

– Вы поддерживаете её выводы?

– Полностью, – коротко ответил тот.

Долгая пауза.

Затем Победоносцев снова надел пенсне.

– Хорошо. Я приглашу монахов. Тех самых, кто обучал вас. Они дадут заключение. Параллельно инициирую техническое обследование здания. Жильцов начнут расселять под предлогом аварийности.

Он сделал акцент на последнем слове.

Я выдохнула.

– Спасибо.

– Но, – добавил он, – если выяснится, что вы ошиблись…

– Я готова отвечать, – сказала я. – Перед любым чиновником. Перед владельцем. Перед вами.

Он внимательно посмотрел на меня поверх стекол пенсне.

– Надеюсь, до этого не дойдёт.

Я надеялась на то же самое. Впрочем, я знала, что права.

Мы подъехали к дому уже с подписанным распоряжением Константина Петровича. Бумага лежала у Матвея во внутреннем кармане сюртука – сухая, официальная, с чёткой печатью. За нами – двое жандармов и ещё трое из наших. Я всю дорогу чувствовала странное давление в висках, будто воздух сгущался по мере приближения.

Дроздов стоял у ворот.

Я сначала даже не узнала его – настолько он был бледен. Обычно румяный, насмешливый, сейчас он казался выцветшим, как будто из него выкачали краску.

– Наконец-то… – выдохнул он, увидев нас. – Слава Богу, вы приехали. Там что-то происходит. Вы… вы сами посмотрите.

Матвей шагнул вперёд, я всмотрелась.

С первого взгляда – дом как дом. Трёхэтажный, аккуратный, с ровным фасадом, знакомые окна, балконы. Всё спокойно.

Но стоило задержать взгляд чуть дольше – и я увидела.

Воздух вокруг здания дрожал.

Не ветер. Не туман. А именно дрожь – как в знойный день над раскалённой дорогой, когда горизонт начинает «плыть». Фасад будто слегка расплывался и собирался обратно, линии окон на мгновение изгибались, как отражение в горячем мареве. Казалось, сам дом находится под невидимым стеклом, через которое мир смотрит на него искажённо.

– Вы видите? – тихо спросила я.

– Вижу, – ответил Матвей глухо.

По стене пробежала едва заметная волна – будто под штукатуркой что-то медленно, тяжело перевернулось.

И в этот момент резкий хлопок – на втором этаже распахнулась форточка. С такой силой, что стекло звякнуло. Почти сразу в соседнем окне сорвалась гардина – белое полотно дернулось и повисло наружу, как флаг бедствия.

Из глубины дома донёсся крик.

Короткий. Женский.

Потом ещё один – выше, с надрывом.

– Срочно выводить всех! – крикнула я. – Немедленно! Пусть бросают вещи, ничего не собирать!

Жандармы рванули к подъезду. Матвей уже отдавал распоряжения – быстро, чётко, без лишних слов.

Я оглянулась вокруг.

И только теперь поняла, что изменилось ещё. Ни одного воробья на карнизах. Обычно они сидели здесь целыми стайками, нахохлившись, перекликались. Сейчас – ни одного. И голубей тоже не было.

Лошади проезжавшего экипажа внезапно зафыркали и встали. Одна забила копытом, вторая попыталась попятиться. Кучер выругался, натянул поводья, но животные не слушались – их уши были прижаты, ноздри раздувались, они не хотели приближаться к дому.

Те, что уже стояли ближе, наоборот, рвались вперёд – будто стремились как можно скорее миновать это место. Одна лошадь вдруг резко дёрнулась, ноги её на мгновение подогнулись в коленях, и она почти опустилась на передние, словно земля под ней стала мягкой.

Дом снова дрогнул.

Теперь это было видно отчётливее – будто по его стенам прошёл внутренний судорожный импульс. Стёкла в окнах задребезжали. Где-то сверху посыпалась штукатурка.

Из подъезда выскочила женщина с ребёнком на руках, в домашних мягких туфлях, полураздетая. За ней, держась за сердце, пожилой мужчина.

– Быстрее! – крикнул Матвей.

Я шагнула ближе к дому – и меня ударило волной гари. Удушливым запахом. Не явным, не дымным – а старым, сладковатым, как будто тлеют давно погасшие угли.

Перед глазами на мгновение вспыхнуло – тёмный коридор, огонь по потолку, чьи-то руки, тянущиеся к двери.

Я моргнула – и снова фасад, марево, дрожащие линии.

– Он в агонии, – тихо сказала я, не столько Матвею, сколько самой себе. – Его лишают пищи.

Изнутри снова донёсся крик. На этот раз – мужской.

В окне третьего этажа что-то ударилось о стекло изнутри – тень метнулась, словно кто-то отшатнулся.

Дом сопротивлялся, не желая отпускать своих будущих жертв.

Воздух вокруг становился темнее, как облако перед грозой. Волосы на руках встали дыбом, в ушах появился низкий гул – едва различимый, но постоянный, как от далёкого пламени.

– Все вышли? – крикнула я.

– Почти! – отозвался Дроздов. – Осталась одна квартира!

В этот момент по фасаду снова прошла волна – сильнее прежней. На мгновение показалось, что здание втянуло в себя воздух, как живое существо перед последним рывком.

И я поняла: мы успели вовремя. Ещё немного – и дом начал бы брать своё иначе.

Перед домом уже собралась толпа – не шумная, не беспорядочная, а какая-то сжатая, сбившаяся в плотный, тревожный ком. Люди стояли кучно, почти плечом к плечу, словно инстинктивно искали друг в друге опору.

Женщины прижимали к себе детей – кто закутал их в платки, кто держал на руках босых, сонных, не до конца понимающих, что происходит. Один мальчик тихо всхлипывал, уткнувшись лицом в материнскую юбку. Девочка лет семи смотрела на дом широко раскрытыми глазами и не моргала – будто была не в силах отвести взгляд.

Мужчины переговаривались вполголоса, сбивчиво, перебивая друг друга:

– Стёкла сами затряслись…

– У меня в комнате будто тень прошла…

– Пол под ногами… как мягкий стал…

Кто-то крестился, кто-то просто стоял, побелевшими пальцами сжимая шапку.

Дом перед ними по-прежнему едва заметно «плыл» в воздухе, словно был окружён горячим маревом. И от этого зрелища людям становилось ещё страшнее – потому что объяснить это было нечем.

Матвей шагнул вперёд.

– Господа, сохраняем спокойствие. Здание будет временно закрыто для обследования. Всем необходимо проследовать к экипажам.

Он повернулся к старшему жандарму.

– Капитан, организуйте посадку. В первую очередь – женщины и дети. Никого не оставлять.