Эва Гринерс – Ксения Чуева. Шепот касания (страница 12)

– Нет, – ответила она уверенно. – Дом спокойный. Хороший. Я много где жила…

– А вы уверены, что спокойный? – уточнил он и, глядя в бумаги, добавил: – Вот здесь у меня отмечено, что неделю назад вы говорили о странных звуках по ночам.

Марфа Игнатьевна моргнула.

– Я?.. – она запнулась. – Простите… я не помню.

Она явно смутилась. Не испугалась – именно смутилась, как человек, внезапно усомнившийся в собственной памяти.

– Может, и говорила, – неуверенно добавила она и перекрестилась. – Сейчас… сейчас не вспомню.

– Это вас беспокоит? – спросила я мягко.

Она кивнула, уже без всякой уверенности.

– Немного. Когда забываешь, страшно так становится… – она осеклась и поспешно отступила. – Вы простите, барышня, господин хороший, мне пора.

Когда дверь закрылась, Матвей коротко выдохнул.

– Так почти у всех, – сказал он. – Сначала отвечают чётко. Потом начинают путаться. И чем больше вопросов – тем сильнее мнутся.

На следующем этаже мы столкнулись с пожилой супружеской четой Игнатовых. На наши вопросы они отвечали охотно, перебивая друг друга.

– Да, жалобы были, – говорил мужчина. – Соседи рассказывали. Не приведи Господь…

– А там кто знает – правда это или болтовня, – тут же встряла его жена.

Матвей перелистнул лист.

– Позвольте уточнить, – сказал он. – Здесь указано, что вы говорили о ночных звуках и ощущении, будто кто-то ходит по лестнице.

Они переглянулись.

– Мы? – женщина нахмурилась.

– Не было такого, путаете вы что-то, господин, – медленно сказал мужчина. – Или… – он замолчал. – Подожди, Марья, может ты что-то говорила?

– Говорила, – ответила она неуверенно. – Но о чём?

Оба выглядели растерянными. Не напуганными – именно растерянными. И это было страшнее для меня по ощущениям.

Покачивая головами и переговариваясь тихонько между собой, они стали спускаться по лестнице.

А я снова коснулась стены.

На этот раз пришло другое ощущение – торопливость, суета, чьи-то шаги вниз – я прямо услышала их. И снова – дым. Где-то глубже, гуще.

– Я не знаю, как объяснить своё ощущение, – сказала я, когда мы вышли обратно в подъезд. – Вот в прошлом деле – в человека вселилась сущность. А тут как будто в целый дом. Но ведь раньше всё было нормально. Что разбудило эту дрянь? И почему? Никакой ясности. “Оно” как будто чувствует меня и прячет воспоминания и мысли.

Матвей посмотрел на дом так, будто впервые увидел его по-настоящему.

– Значит, мы здесь надолго, – сказал он. – Лишь бы ничего не случилось, до того времени, когда мы разберёмся.

Мы все собрались в холле дома. Высокие окна пропускали холодный зимний свет, полы блестели от тщательной уборки.

Матвей Вяземский стоял прямо, спина ровная, плечи расслаблены, взгляд сосредоточенный. Его присутствие внушало спокойствие и уверенность. Я невольно задержала взгляд на нём, оценивая, как он держится – строгий, собранный, благородный… И тут же удивилась сама себе: сколько лет держалась подальше от чувств, а тут – чуть ли не бабочки порхают. «Да ты поплыла, матушка», – издевательски сказала я сама себе и скомандовала мысленно: «Соберись, малахольная, мы тут работаем».

– Господа, – сказала я, стараясь, чтобы голос был ровным и спокойным, – позвольте вас пригласить ко мне на чай. Мы можем удобно расположиться, обсудить всё спокойно, без спешки и холода. Февральская улица явно не располагает к беседам на мостовой.

Матвей взглянул на часы, затем спокойно кивнул:

– Время есть. Поедемте, Ксения Дмитриевна.

Мы сели в экипаж, и я позволила себе спокойно устроиться, наблюдая за улицей. Прохожие, лица которых мелькали в бледном зимнем свете, не обращали на нас внимания, не знали, какие страшноватые чудеса происходят вокруг.

Я рассеянно следила за их силуэтами, мысленно перебирая данные, которые мы собрали, готовясь к дальнейшему обсуждению.

Мы подъехали, двери экипажа открылись. Я вдохнула морозный воздух и почувствовала лёгкую радость: вот оно, спокойное место, дом, где можно сесть, разложить карты, обсудить всё, что нужно, без спешки и суеты.

Дома я быстро разобрала корзины с продуктами, которые успели доставить из лавки за время моего отсутствия. Очень кстати пришлись баночка вишнёвого варенья и мёда с фирменным знаком “Медовый дом княжны Полины” (1) – я разложила их по креманкам.

Те бублики, что принёс накануне Матвей, я решила разогреть по старинке – по бабушкиному способу, не на масле, а на капле воды, под крышкой, чтобы пар поднимался и равномерно прогрел их. Моя бабушка почему-то называла это «еврейский разогрев», и я, по привычке, так делала всю жизнь. Вскоре бублики стали мягкими, пышными, почти как только что из печи. Запах выпечки наполнил квартиру, и я невольно улыбнулась: мужчинам это придётся по вкусу.

– Господа, прошу к столу, – сказала я.

До этого они расселись кто где – на стулья, на диван, кто остановился у окна, глядя на улицу.

– Алексей Николаевич, начинайте, пожалуйста, – сказала я, усаживаясь за стол напротив Матвея.

Карпов, потирая плечо, начал рассказывать о встречах с жильцами. Он вспоминал: их слова перемежались смущенными междометиями и заиканиями: «Вы спросили… а, ну да, вот давеча…» – и тут же, словно забывая, о чём говорили, добавляли совсем другое. Я слушала, отмечая каждый нюанс: это не их память, это словно сама аномалия шепчет им, как им быть.

– Господин Левицкий, – сказала я, – и вы ваши наблюдения, пожалуйста.

Доктор отчитался, как он встретил старуху с ребёнком на лестнице. Разговорил. Мальчик кричал по ночам, будто кто-то душил его тёмным облаком, а старуха – старая, уставшая, с бледными руками – говорила, что видела странные тени, слышала шёпоты, которые не могли быть от соседей.

– А в одной квартире хозяин слёг около восьми месяцев назад, – добавил Левицкий. – Я уж, простите, своеволие проявил, но не мог не осмотреть больного. Симптомы странные, непонятные, словно взяты от разных болезней понемногу. Встать не может, держится за кровать, слабый, глаза блестят лихорадкою – ничего ясного не понять.

Дроздов рассказал, что спускался в подвал и почувствовал нечто странное:

– Пашенька даже не смог приблизиться – ему стало дурно. На ступенях остался.

Пашенька – Павел Сергеевич Немов – слушал, бледный и усталый, временами морщился, словно каждое слово давалось ему тяжело. Он потом покраснел и виновато развёл руками:

– Простите, Ксения Дмитриевна, не хотел вас подвести…

– Что вы, Павел Сергеевич, – сказала я мягко. – Это ваша особенность, наоборот, она поможет нам лучше понять происходящее.

Я улыбнулась, слегка подбадривая его взглядом, чувствуя, что мои слова приносят ему хоть маленькое, но облегчение.

– Алексей Николаевич подтвердит, – вставил Карпов, – у меня тоже плечо дергалось, так и сел рядом с Пашенькой.

Мы устроились за столом, и все с удовольствием стали уминать горячие бублики, запивая их сладким чаем. Я сама держала чашку в ладонях, наслаждаясь теплом и ароматом, слушая, как мужчины делятся впечатлениями, как Карпов и Левицкий обсуждают детали встреч с жильцами, как Дроздов и Пашенька осторожно добавляют наблюдения про подвал.

– Бесовщины там – знатно, – пробормотал Карпов, качая головой.

Я тихо кивнула, стараясь не вмешиваться, но мысленно уже пыталась сложить всё воедино.

– А я, когда касалась стен, слышала крики, когда касалась полов – ощущала, будто обжигает. Запах гари – хотя, господин Вяземский, вы уверяете, что пожара не было.

Матвей лишь покачал головой:

– Нет, пожара не было. – Жильцам кажется, – сказал он, – а вы всё верно чувствуете. Но, видимо, в этом самое главное совпадение.

Я прислушалась, отметила каждую деталь, каждый сбой в воспоминаниях жильцов.

– Значит, работаем в этом направлении. Я встречусь с хозяином дома, уточню подробности, – добавил Матвей. – Нам явно не всё сообщили.

– Господа, – сказала я, – мне было приятно с вами работать. Скорее всего, мы ещё раз выедем на место. Павел Сергеевич, вы тоже поедете? Может, не нужно? Только плохо вам станет, а вы всё уже отработали, что могли.

– Конечно, поеду со всеми, – ответил парнишка краснея и выпрямляясь, стараясь придать себе уверенность. – А ну как помощь моя всё же потребуется.

Матвей задержался на пороге, взглянул на меня, серьёзно и спокойно:

– Завтра будьте готовы в любой момент. Я постараюсь добыть новые сведения о доме, и мы поедем туда сразу же.

Мы попрощались. А когда Матвей поцеловал мне руку, мне показалось, что он задержался губами на моих пальцах чуть более, чем на секунду.

– Берегите себя, – сказали мы с ним почти одновременно.