Эва Гринерс – Графиня Фортескью - жена фермера (страница 5)

- Ладно... - она сдулась, как проколотый шар. - Мистер Браун велел, чтобы ты к ужину вышла. Раз уж скакать по прериям здоровьичка хватает.

Она подошла ближе, и её голос упал до заговорщического шёпота.

- Прошу тебя, детка... Будь паинькой, ладно? Он сегодня... что-то не в духе. Мрачнее тучи. Не нарывайся, умоляю. Просто посиди тихо, поешь и иди к себе.

Салли с мольбой заглянула мне в глаза, и я кивнула. А про себя подумала: «Что ж, кажется, вечер перестаёт быть томным. Пора знакомиться с покупателем поближе».

Добрая и сердитая служанка ушла, погрозив мне пальцем.

Я проводила Салли задумчивым взглядом. Моё тело было здесь, а мысли - далеко, на конюшне, в поле, там, где можно было почувствовать жизнь, а не её имитацию.

Пришло время готовиться к ужину. Я открыла массивный дубовый шкаф, пахнущий старым деревом и вербеной, и оценила содержимое взглядом. Внутри висела целая коллекция. Не так уж много, но каждый наряд был словно сошедший с картинок модных журналов настоящего времени: струящиеся платья из муслина и тафты нежных оттенков, богато расшитые кружевами, несколько более строгих, но элегантных коктейльных нарядов из бархата и шелка. И, что меня особенно зацепило - два совершенно новеньких костюма для верховой езды. Один из коричневого вельвета, второй из винного бархата. Нарядные. Они были идеальны, ни разу не ношены, словно ждали своего часа.

Я взяла одно из платьев в руки, ощущая прохладу шелка. И тут меня осенило. Это же моё «приданое». Всё это изящество, вся эта модная бесполезность. Это то, в чем меня «продали». А старый Браун, как мне уже стало ясно, не горит желанием исполнять супружеские обязанности. Мне ничего не было понятно. Картинка никак не складывалась.

Я крутила в руках тонкую ткань, словно пытаясь разгадать какой-то шифр, скрытый в узоре. А затем присела к выдвижному ящику с бельём, чтобы рассмотреть. Запустив руку в нежный шелк, я тут же наткнулась на какие-то бумажки. Это были письма. “Эйлин Фортескью, Хилл-Кантри, округ Гиллеспи”

Дверь вновь распахнулась, как обычно, без предупреждения, и на пороге возник Оливер Браун. По-моему, он был в настроении вдосталь покуражиться.

- Я даже сопровожу вас, мэм! - произнёс он, и в его голосе звенела та самая едкая ирония, с которой он, видимо, всегда со мной общался.

Его взгляд скользнул по моей руке, в которой я держала тонкую пачку писем. Он быстро шагнул ко мне и вырвал из рук, сунув их себе за пазуху, не отрывая от меня взгляда. Не прочитав, наверное, на моем лице ничего опасного, он расслабился и иронически согнул руку, предлагая мне идти с ним. Мне было абсолютно наплевать на эти письма - я даже не успела понять, что это такое. Мои мысли были заняты другим.

Я должна была найти аргумент. Что-то, что заставит его увидеть во мне не просто “придаток к деньгам”, а что-то полезное. Сказать, что мне надоело сидеть без дела? Нет, это прозвучит как каприз, а ещё хуже - как желание сбежать. Он тут же запрёт меня в комнате. Мне нужно было что-то, что ударит по его самолюбию, по его гордости. Нет, не то… Что-то, что заставит его задуматься о своей выгоде. Вот.

Мы спустились в столовую. Тяжелый дубовый стол был накрыт на двоих. На большом дубовом столе, грубоватом, но отполированном множеством ужинов, стояли простые, глиняные тарелки и железные кружки. В центре, испуская густой пар и манящий аромат, дымилась огромная чугунная посудина с тушёным кроликом, щедро приправленным травами. Рядом, в отдельной миске, ждали своей очереди рассыпчатые, чуть поджаристые ломтики молодого картофеля, сваренного в мундире и поданного с небольшим количеством топленого масла.

Были здесь и другие немудреные, но сытные блюда: гора золотистого кукурузного хлеба, ещё тёплого, на вид, и большая плошка с густой фасолевой похлёбкой.

Я следила за хозяином, пока он ел, думая, как бы начать.

- Смотрю на дом, смотрю вокруг, мистер Браун, - начала я, стараясь придать голосу максимально нейтральное, почти наивное выражение, - Видно, что когда-то это ранчо было крепким хозяйством. Процветающим. А что же случилось потом? И неужели тех денег, что дали за меня, не хватило, чтобы поправить дела?

Он медленно отложил вилку, звякнувшую о край тарелки. Его взгляд, обычно насмешливый, теперь стал совершенно нечитаемым. Что сейчас? Запустит в меня стаканом?

Он с силой ударил кулаком по столу - так, что посуда подскочила, и я вздрогнула, но не отступила.

- Ты что это болтать вздумала?! - рявкнул он, и его голос сотряс комнату. Казалось, воздух вокруг нас сгустился, предвещая бурю.

Я посмотрела на него как можно наивнее, склонив голову набок, словно искренне не понимала, в чём дело.

- Вас что-то обидело, сэр? Простите… Я просто подумала, что вы продешевили. Раз деньги за меня не пошли… ну, впрок, что ли. Или не знаю… - я сделала вид, что теряюсь в словах, но каждое произнесённое мною слово было отточенным клинком.

Его глаза вспыхнули. Он был разъярён.

- Убирайтесь вон в свою комнату! Доешьте там позже! - Он указал на дверь, словно я была незваной дворняжкой.

Моё сердце колотилось где-то в горле, но я не двинулась с места. Внутри меня всё дрожало, но я крепко держалась за эту новую, пока ещё непонятную силу, которая позволяла мне стоять на своём. Я понимала: я попала в болевую точку. Он был взбешён, но мне это придавало какой-то дикой, незнакомой уверенности. Я демонстративно откинулась на неудобную деревянную спинку стула, позволяя себе расслабиться, будто и не было этого яростного рыка.

- И вы даже не хотите меня выслушать? - спросила я, и в моём голосе сквозило такое неподдельное удивление, что он на мгновение замер.

Его лицо было раскрасневшимся, глаза - свирепыми. Но в них читалось и недоумение. Ему явно было непривычно такое сопротивление. Оливер Браун привык, что при одном его намёке, при одном повышении голоса, все разбегаются врассыпную. А тут я, эта «безделушка», не отступала.

- Вот это новость! - Он усмехнулся, но усмешка вышла кривой. - У ягнёнка, смотрю, голос прорезался. Ну, что ты хочешь? Что мне тебе теперь объяснять? Ты - лишний рот, лишняя ответственность. А деньги дурные были…каков товар, как говорится, - он махнул рукой, - деньги удачи не принесли.

Я вспомнила того гордого, строптивого жеребца. Он не был предназначен для тяжёлой работы. Он был для скорости, для скачек. Для побед. И тут пазл сложился.

- Вы проигрались на скачках, не так ли? - мой голос стал тише, почти шепотом, но от этого прозвучал ещё убедительнее. - Вы выставили не ту лошадь. А с этой… с той, что стоит у вас в конюшне, вы никак не можете справиться. А вот я могу. И вы не проиграете с этим красавцем, если доверитесь мне, точно вам говорю. Тогда будет на что и поля засеять, и новый скот купить, и дом наконец-то покрасить.

Лицо Оливера Брауна резко побледнело.

- Да как ты смеешь болтать о том, о чем не имеешь понятия, девчонка! - загремел он.

Я поняла, что выбрала совершенно верную тактику. Сейчас надо дать ему отбесноваться, а потом он сам ко мне придёт, чтобы попросить помощи. Даже если он сам сейчас в это и не верит.

Глава 5

Я закрылась в своей комнате, прислонившись спиной к двери, и ждала. Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь гулким стуком в ушах. Я ждала грохота его шагов по лестнице, ждала, что дверь сейчас слетит с петель, и он, разъяренный, как раненый бык, ворвется сюда, чтобы…далее моя фантазия пугливо отказывалась развивать события.

Но ничего не происходило.

Минуты тянулись, густые и медленные. Я отошла от двери и начала мерить шагами комнату. От окна к кровати, от кровати к гардеробу. Туда и обратно. Деревянные половицы тихо скрипели под моими шагами. Я грызла ноготок на мизинце, сама того не замечая. Что он решит? Что он сделает? В его глазах я видела не просто гнев, я видела шок. Удивление от того, что вещь посмела не просто заговорить, а задать вопрос, который ковырнул его ржавой вилкой в ране.

Воздух в комнате, пропитанный ароматом вербены от саше в шкафу, казался мне удушливым. Эта чистота, эта изысканность, эта безмятежность - всё было ложью. Настоящая жизнь была там, за окном. Там, где пахло лошадьми, нагретым сеном и пыльной землей. Там, где мужчины кричали хриплыми голосами, а в воздухе стоял гул тяжелой работы. И я до дрожи, до ломоты в костях хотела быть частью этого.

И тут меня осенило.

Я резко остановилась посреди комнаты. Неважно пока, что он там решает. Важно, к чему буду готова я. Мой взгляд метнулся к резным дверцам гардероба. Я распахнула их с такой силой, что они стукнулись о стену.

Платья. Шелк, батист, тончайшая шерсть. Нежные пастельные тона, изящные кружева, крошечные перламутровые пуговицы. Всё это было насмешкой. Даже два костюма для верховой езды, сшитые из дорогой ткани, с идеальными швами, были всего лишь “реквизитом”. В таком можно было грациозно проехаться по парковой аллее, но не работать на ранчо. Не чистить стойла, не таскать тюки с сеном, не объезжать диких мустангов или племенных жеребцов, закусив губы от напряжения.

Мне нужна другая одежда. Одежда для жизни, а не для красивой картинки.

- Так-так, что же можно придумать… что же придумать, - прошептала я, проводя рукой по гладкому шелку вечернего платья. Однако, думать мешало внутреннее ликование и предвкушение. Это чувство было сродни тому, что я испытывала в детстве, сбегая из дома, чтобы искупаться в речке с мальчишками. Чувство абсолютной, пьянящей свободы.