Эва Гринерс – Графиня Фортескью - жена фермера (страница 3)

Его голос, низкий и хриплый, как скрип несмазанной телеги, разрезал тишину.

- Надеюсь, вы в добром здравии, мэм.

Слова были вежливыми, но в холодных глазах не было и тени заботы, а уголки губ под пышными усами едва заметно дрогнули в усмешке.

Я неуверенно кивнула, чувствуя, как пересохло во рту.

- Да… спасибо, - едва слышно прошептала я.

Кажется, мой ответ его совершенно не интересовал. Он сделал шаг в комнату, и его огромная фигура, казалось, заполнила всё пространство, вытесняя воздух.

- Рад это слышать, - протянул он с той же скрытой издевкой. - Потому что, при всём моём уважении к вашему благородному семейству, мэм, я не могу позволить вам снова пытаться бежать. Там, куда вы так стремитесь, вас никто не ждёт. Ещё раз удерёте - и я пожелаю койотам приятного аппетита.

Он помолчал, давая словам впитаться в меня, как яд.

- Я человек слова и соблюдаю договорённости, которые заключил с вашим уважаемым папенькой, - в его голосе прозвучал откровенный сарказм, когда он произнёс последнее слово. - И я ожидаю, что вы будете соблюдать свою часть. Извольте. Вам всё ясно?

И, не дожидаясь ответа, он с силой впечатал огромный, как молот, кулак в дверной косяк. Дерево жалобно треснуло, и по стене пробежала тонкая паутинка штукатурки.

Я судорожно закивала, вжимая голову в плечи. С этим человеком спорить не хотелось. Да я и не понимала, о чём он толкует. Какой договор? Какой папенька? Но инстинкт самосохранения кричал, что сейчас лучше молчать и соглашаться.

Мой испуганный кивок его, видимо, вполне удовлетворил. Он хмыкнул, презрительно оглядел меня с ног до головы, развернулся на каблуках своих пыльных сапог и зашагал прочь по коридору, даже не потрудившись закрыть за собой дверь.

Тяжёлые шаги ещё долго отдавались гулким эхом в моей гудящей голове.

Глава 3

Два дня я пролежала, словно в вязком киселе. Вспоминала, обмирала, думала, смирялась… Мир сузился до размеров этой комнаты с выцветшими обоями и тяжелой дубовой мебели. Шишка на затылке постепенно сдувалась и уже позволяла думать не морщась при этом.

Салли, кряхтя и охая, появлялась трижды в день с подносом. Она меняла мне повязки, подсовывала бульон, кашу и так же исчезала, спеша по своим делам, оставляя меня наедине с моими мыслями в чужой голове.

На третий день она пришла с охапкой чистого белья и в настроении поболтать.

- Ну вот, уже на человека похожа, - проворчала она, раскладывая простыни на стуле. Звук был таким домашним, таким обыденным, что я невольно улыбнулась.

Салли принялась сноровисто перестилать постель, взбивая подушку так, будто та была ее злейшим врагом.

- Ох, девочка, девочка… - начала она своим скрипучим, но по-своему уютным голосом. - Сколько раз мы с тобой говорили? Я же тебе шептала, как родной, чего тебе не имется, а, Эйлин?

Я молчала, делая вид, что разглядываю узор на потолке. Но каждое ее слово я ловила, как голодная собака - кость. Это была хоть какая-то информация для меня.

- Хозяин наш - золото! Да, постарше…

Тут я не выдержала и мысленно хмыкнула. Постарше? Да он годится мне не то что в отцы - в деды! Если считать по возрасту этого тела. А если по моему… то он мне почти ровесник. От этой мысли по спине пробежал холодок. Как же всё нереально…

- …зато человек он хороший, основательный. Все в хозяйстве, все в делах. Не пьет, руки не распускает. Живи себе, как у Христа за пазухой. Родители твои, прости Господи, знали, кому дочку отдавали. Графья, тоже мне… Спихнули, откупились - и рады.

Она произнесла это вполголоса, скорее для себя, чем для меня, но я услышала. Спихнули. Не отдали замуж, не выдали по расчету, а именно спихнули. Как ненужный узелок с вещами. И что-то еще промелькнуло в ее словах, что-то, что заставило сердце споткнуться. Будто бы это было не просто избавление, а какая-то сделка с доплатой… с их стороны.

Я осторожно села на кровати, чувствуя, как комната слегка качнулась.

- Салли…

Она обернулась, и в ее выцветших глазах мелькнуло беспокойство.

- Чего тебе, дитя?

- Можно… можно мне выйти во двор? Просто посидеть на крыльце.

Салли удивленно вскинула брови. Она подошла, потрогала мой лоб тыльной стороной ладони - жест, такой знакомый, такой материнский.

- Жара нет. И чего ты меня спрашиваешь, голубушка? Дом-то твой. Хозяйка здесь ты. Иди, конечно, подыши. Только глупостей не делай, как давеча. Воздух он… он лечит.

Салли, кажется, и не ждала ответа. Она кивнула, сложила простыни в аккуратную стопку и исчезла за дверью, оставив за собой легкий запах свежего белья и чуть заметный шлейф дегтярного мыла.

Я медленно поднялась, шагнула к окну. Солнце заливало двор, выхватывая золотом пылинки, кружащиеся в воздухе. За окном виднелась невысокая ограда, отделяющая дом от остальной части ранчо. Я ощупала свою голову - боль утихла, превратившись в едва заметное пульсирование.

Решившись, я вышла. Первый шаг за порог был как удар. Не по голове - по всем чувствам сразу. После прохладной полутьмы дома меня ослепило яростное техасское солнце и окутало густым, сухим зноем. Воздух был настолько плотным, что, казалось, его можно резать ножом. Он пах пылью, раскаленной землей и чем-то горьковато-пряным. Полынь. Точно, это была она. Запах моего детства, когда мы с цирком кочевали по южным степям.

Я прищурилась, давая глазам привыкнуть. Дом, который изнутри казался просто старым, снаружи выглядел призраком былого величия. Большой, двухэтажный, с широкой верандой, он явно помнил лучшие времена. Сейчас же белая краска на перилах и колоннах облупилась, свисая тонкими, как папиросная бумага, лоскутами и обнажая серое, истерзанное временем дерево. Одна из ступенек крыльца опасно прогнулась. Оконные ставни висели под разными углами, словно подбитые крылья усталой птицы.

Я подошла к ограде, провела ладонью по шершавому дереву. Оно было нагрето солнцем, и тепло от него приятно передавалось коже. Без особых усилий, привычным движением, я перекинула ногу через широкий верхний брус и села, опустив руки на колени. Спина выпрямилась сама собой, плечи расправились. Я закрыла глаза, подставив лицо солнцу. Лучи ласкали веки, сквозь тонкую кожу просвечивал алый свет. И в этот момент, в этой техасской глуши, на чужом ранчо, в чужом теле, я вдруг почувствовала себя... хорошо. Просто хорошо.

Два дня назад я была в панике. Внутренний голос кричал: "Что происходит? Где я? Кто я?" Теперь же, когда физическая боль отступила, а голова прояснилась, на смену ужасу пришло какое-то странное спокойствие. И даже… принятие? За спиной шелестел ветер в старых эвкалиптах. Вокруг дома простирался двор. Огромный, пыльный, выжженный докрасна. Земля здесь была именно красной, как ржавчина. Кое-где торчали пучки жесткой, седой травы и колючие кустарники, упрямо цепляющиеся за жизнь. Поодаль виднелись хозяйственные постройки: сарай с покосившейся крышей, курятник, еще какие-то навесы. Все выглядело крепким по своей сути, построенным на века, но сейчас отчаянно нуждалось в заботливой руке, в краске, в новых досках. Все кричало об упадке.

Вдалеке послышалось милое, зовущее ржание. Лошади. Мое сердце подпрыгнуло, как будто давно затихший механизм вдруг снова заработал. Оно откликнулось на этот звук, как на призыв давно забытого друга.

В дальнем конце двора стояла конюшня. Большая, длинная, из темного дерева. Та самая, где я очнулась в этой новой, непонятной жизни. И оттуда, вместе с горячим ветром, доносился запах.

Тот самый. Мой родной. Густой, сладковатый дух сена, терпкий аммиачный аромат конского пота и навоза. Запах, который для большинства был бы просто вонью, для меня был эликсиром жизни.

Я пошла туда, не разбирая дороги, спотыкаясь в тонких башмачках о комья сухой земли. Ноги сами несли меня. Я еще не знала, как жить в этом теле, в этом времени, в этом статусе «хозяйки». Я отгоняла мысли о том, как это произошло, почему мое сознание старой циркачки оказалось в теле юной графини. Это было слишком огромно, чтобы осмыслить. Я просто приняла это как данность. Как дождь или смену времен года.

Но сейчас, вдыхая этот до боли знакомый аромат, я впервые за эти дни почувствовала не страх и не растерянность. Я остановилась посреди двора, под этим безжалостным солнцем, и поняла одну простую, ошеломляющую вещь.

Последним моим осознанным желанием там, в старой жизни, когда я, семидесятилетняя старуха, умирала на соломе рядом со своей старой лошадью, было - хоть бы раз еще оказаться верхом.

И вот я здесь. На обветшалом ранчо, посреди выжженной земли, в чужой жизни, замужем за стариком. Но здесь есть конюшня. Здесь пахнет лошадьми.

К своему собственному изумлению, я поняла, что рада. Рада оказаться здесь. Мне здесь… нравится. Эта красная земля, этот запах полыни, это огромное, пустое небо и обещание лошадиного тепла за темными досками конюшни.

И тут же другая мысль, как холодный душ, окатила меня. Муж. Этот старик, который, судя по всему, даже не появлялся в моей - то есть в ее - комнате. Я осмотрела окно. Мое окно. Где же его комната? Явно не здесь. Это хорошо. Но… не придется ли мне с ним спать? Внутренне я скривилась. Ну, уж нет. Я хоть и чувствую себя старухой в этой юной оболочке, но даже я не захочу… такого сомнительного удовольствия. Причем я уже повидала всё: и смерть, и даже кое-что похуже в своей жизни.