Эва Гринерс – Графиня Фортескью - жена фермера (страница 2)
Внезапно раздался низкий, грубый голос, совсем рядом:
- Вот и очнулась. А то ишь…удумала. Боялся, что откинется прямо посреди конюшни. Не хотелось бы с хозяином объясняться. Несите её в дом. Аккуратнее.
-Думается мне, мистер Оливер не больно-то беспокоится, как и ейный папаша о дочке, раз отдал её нашему старому хрычу, ыхыхых.
-Знай помалкивай, а то без языка останешься, Сай. Держи её, да не лапай, где не положено…
И тут же, словно сквозь вату, я почувствовала, как чьи-то сильные руки подхватывают меня, поднимают. Я попыталась крикнуть, спросить, но горло было сухим, а из него вырвался лишь хрип. Мой взгляд скользнул по рукам, державшим меня - мужским, сильным, с проступившими венами.
Паника нарастала. Я открыла глаза полностью, силясь сосредоточиться, но всё плыло. Я не узнавала ни лиц вокруг, ни голосов.
И почему у меня ощущение, что моя жизнь, которую я знала, закончилась ровно в тот момент, когда я упала на влажные опилки, раз я всё ещё жива?
Глава 2
Я не открывала глаз. Боль пульсировала где-то глубоко, словно стучала по черепу изнутри. Тело казалось чужим, незнакомым. Я чувствовала, как меня перемещают, как мягкая ткань скользит по коже, а затем - тишина, прерываемая только отдалёнными звуками, которые я не могла разобрать. Голоса. Мужские голоса, грубые, с нотками насмешки, проникали сквозь пелену боли.
- …смотри, какая хорошенькая вся, - прозвучал один из них, низкий и насмешливый.
- Да уж, нашей Эйлин точно не хватает большого… - начал второй похабно хихикая, но его оборвал третий, более властный и спокойный.
- Хватит. И так девка натерпелась. А хозяин услышит - шею тебе свернёт.
Эти слова, хотя и произнесенные без особой ласки подспудно успокоили меня, как будто дали понять, что в обиду меня этот человек не даст.
Я сделала попытку пошевелиться, однако меня крепко держали. Попыталась открыть глаза, но веки были словно склеены, тяжелые, непослушные. Лишь слабый свет просачивался сквозь них, намекая на существование внешнего мира.
- Ох… - выдохнула я, и этот звук показался мне чужим, хриплым. - Помогите…
- Я бы помог, ох как помог бы, - не унимался тот из голосов, что был противней всех. Он словно раззадоривал себя, - Красотка Эйлин.
Меня охватило внутреннее оцепенение. Может, я сошла с ума, а это санитары? Воспоминания, обрывки мыслей, образы, которые метались в сознании казались совершенно не связанными с происходящим.
- Я… я не она…Не Эйлин, - прошептала я еле слышно, отчаянно пытаясь ухватиться за хоть какую-то нить реальности. - Я Марина…
- Что она там бормочет? Может, хозяина позвать?
- Заткнитесь, я сам доложу. Всё, кладите на постель.
Раздались удаляющиеся шаги, и я поняла, что меня оставили одну.
Постепенно, очень медленно, веки разлепились. Комната, в которую меня перенесли, была большой и светлой. Потолок в балках, как и на конюшне, только выкрашен в белый цвет. Было чисто и пахло хорошо: свежим бельём и каким-то цветочным мылом.
Вначале всё было расплывчатым, но постепенно детали стали проступать. Огромная кровать, застеленная простынями из плотного, чуть грубоватого, но явно дорогого полотна. Я была уложена на высокие подушки, которые мягко поддерживали мою голову и спину.
Затем мой взгляд упал на зеркало в массивной, старинной раме, украшенной витиеватой резьбой, висящее напротив кровати. В зеркале отражалась совсем другая женщина.
Молодая, практически юная, с копной густых, тёмных волос, которые каскадом спадали на плечи. Лицо её было овальным, с красивыми чертами, бледной кожей, большими, испуганными глазами, которые сейчас смотрели на меня из зеркала с немым вопросом. Я махнула рукой, и девушка в зеркале повторила моё движение. Бред какой-то.
Я в панике осмотрела себя. На мне было простое, но изящное платье из натуральной ткани в мелкий цветочек, скорее похожее на домашний наряд, но всё равно оставляющее впечатление утончённости. Цвет платья был нежным, бледно-голубым. Удивительно, что мне было дело до цвета какого-то там платья, когда я, похоже, сошла с ума.
- Нет… - снова выдохнула я, но теперь этот звук был громче, более отчётливым. - Это не я…
В попытке отвлечься от своего безумия или галюцинации я стала вертеть головой по сторонам, хотя движения и отдавались дикой болью в затылке.
Рядом с кроватью стоял массивный деревянный комод, гладкий, отполированный до блеска, с резными ножками. На нём - пара свечей в подсвечниках, серебряный гребень и щётка, явно из драгоценного металла. Всё выглядело старым, но ухоженным, будто принадлежало какой-то давно ушедшей эпохе.
У окна, из которого комнату заливал весёленький утренний солнечный свет, стоял туалетный столик. На нём - ещё одно, поменьше, зеркало, в обрамлении витой серебристой рамки, и несколько флаконов из темного стекла. Эти изящные предметы странно контрастировали с ветхостью и самим грубоватым стилем дома.
В углу комнаты - большой дубовый шкаф, дверцы которого были плотно закрыты.
- Эйлин, милая, ты очнулась, - в комнату заглянула женщина. Пожилая, как я. То есть…как та я, как Марина.
Одета она была в простое, но аккуратное платье. Из ткани погрубее, чем моё, а волосы были собраны в тугой пучок, Лицо выражало обеспокоенность и некоторую настороженность.
- Говорила я тебе, что глупость ты затеяла, - начала она разговор со мной, - вот и получилось что. Тебе нужно поесть, - продолжила она, подходя ближе. - Оливер велел принести тебе еды. Он очень беспокоится. То есть рычит, как обычно, но я-то знаю.
- Оливер? - прохрипела я, пытаясь сфокусировать взгляд на женщине. - Кто…он? И кто вы?
- Ууу, девонька…Я Салли, - мягко ответила женщина, ставя на небольшой столик у кровати поднос. - А Оливер твой супружник, значит. Хозяин наш. Ты упала, милая. Сильно ударилась головой. Видать, память поотшибло. Может, доктора позвать?
- Нет! - испуганно воскликнула я. - Доктора не нужно. Я… я просто…
Я снова посмотрела в зеркало на лицо незнакомки. "Я Марина!" - хотелось крикнуть мне отчаянно, но слова застряли в горле.
Я заставила себя приподняться, опираясь на руки. Тело откликнулось болью, но это была уже другая боль, не та, что раньше. Просто как от ушиба, как бывает когда падаешь с лошади на всём ходу. Может, ребро треснуло даже. Это было мне знакомо. Ну хоть что-то здесь знакомо, поэтому даже успокаивало.
Женщина продолжала выжидательно смотреть на меня, а потом вдруг хитровато улыбнулась и подмигнула мне.
-А ты того…не решила ли дурочкой прикинуться? Уж больно похоже.
- У меня просто всё в голове смешалось, когда упала, - выдавила я в ответ, пытаясь смириться с данной реальностью и говорить естественно. - Голова болит…
Салли кивнула, её взгляд был внимательным, но не подозрительным. Она поставила передо мной миску с чем-то вроде овсянки с маслом и кувшин с водой.
- Поешь, - сказала она. - Это поможет тебе прийти в себя. Оливер будет рад, когда узнает, что ты очнулась. И давай я тебе рану на голове промою, вон аж кровь запеклась.
Я не стала спорить, и подчинилась. Затем Салли удалилась, посоветовав мне “не баловать”.
Я посмотрела на еду, потом снова на своё отражение. Что, просто вот начать есть и всё? Не искать своё старое тело и свою старую жизнь? Мне что, приснилось всё - и цирк, и папа, и Жасмин? Вся жизнь приснилась?! Мысли роились в голове, как потревоженные пчёлы.
Не придумав ничего больше, я взяла миску, ложку и стала есть сытную вязкую кашу. А потом запила её подозрительно желтоватой водой. Однако, пить хотелось очень, и я решила не обращать на такие мелочи внимания.
Тишину, в которой я только-только начала находить хрупкое подобие равновесия, разорвал грохот. Дверь с такой силой ударилась о стену, что по комнате пронеслось гулкое эхо, а с потолочных балок посыпалась пыль.
На пороге, почти полностью заполняя собой дверной проем, стоял мужчина. Внутренний голос, который всё ещё был голосом Марины, шепнул без всяких сомнений: Оливер, о котором говорила Салли. Её муж.
Ему было около шестидесяти, и казалось, что он вырублен из той самой, древней, вековой породы, из которой слагаются скалы. Лицо - карта его жизни, дублёная кожа, испещренная глубокими морщинами, которые сбегались к уголкам глаз и рта. Светлые, почти выцветшие на ярком солнце глаза смотрели холодно и колюче из-под густых седых бровей. Крупный нос с горбинкой и жесткая линия рта, почти скрытая под пышными, желтыми от табака, усами, не оставляли сомнений в суровом нраве их обладателя.
Он был одет просто, но эта простота говорила о работе, а не о бедности. Потертая клетчатая рубаха из плотного хлопка была расстегнута у ворота, открывая смуглую, жилистую шею. Старые, выцветшие джинсы обтягивали мощные ноги, а высокие кожаные сапоги, покрытые слоем дорожной пыли, казались естественным продолжением его тела. Массивный кожаный ремень с тяжелой серебряной пряжкой довершал образ человека, для которого земля под ногами - это ЕГО земля.
Он не снял свою поношенную ковбойскую шляпу, лишь слегка сдвинул её на затылок, и этот жест был полон снисходительного превосходства. Вся его крепко сбитая фигура с широкими плечами и сильными, мозолистыми руками излучала ауру грубой силы и непререкаемой власти.
Рядом с этим мужчиной, казавшимся частью дикой природы, я вдруг остро ощутила в себе что-то совершенно иное - хрупкость, изящество... благородство даже, которое казалось таким чужеродным в этом мире пыли и пота.