Ева Грэй – Честь и Вера (страница 6)

Вера не дрогнула ни лицом, ни шагом. Мгновение – и она уже стояла у другого стола, вытирая невидимое пятно.

Значит, есть «список», – отметила она. – И я в него не вхожу. Пока. Но кто-то вообще отслеживает таких, как я.

От этой мысли стало холодно.

Однако одновременно где-то под этим холодом зародилась другая: маленькая, жадная искра.

Если за меня ручается дом Норвинов, значит, я могу быть не просто «никем». Вопрос только – как этим воспользоваться.

Она вернулась на кухню, поставила очередную гору мисок в воду и вдруг поймала себя на том, что улыбается. Той самой, новой, чуть хитрой улыбкой, которую сегодня увидело зеркало.

Берта, проходя мимо, заметила это.

– Чего ухмыляешься? – спросила она.

– Просто думаю, – ответила Вера.

– Опасное занятие, – фыркнула Берта. – От него потом люди наверху появляются. А оттуда и падают больно.

– Я постараюсь не падать, – тихо сказала Вера.

– Ну-ну, – вздохнула трактирщица и, уже отходя, добавила: – Только ты, чужая, сперва наверх доберись.

Доберусь, – подумала Вера. – По-своему.

И впервые за этот странный, бесконечно долгий день она почувствовала не только страх и усталость, но и слабое, упорное ощущение: это – не конец. Это начало.

Очень неправильное, очень чужое.

Но своё.

Глава 3. Те, кто говорят, и те, кто смотрят

Утро в трактире началось с ведра холодной воды.

– Вставай, чужая, – голос Берты пробился сквозь сон как удар ложкой по кастрюле. – У нас тут не пансион для барышень.

Вера с трудом разлепила глаза. Чулан был всё тем же: узкая лавка, крючок на стене, таз в углу. Только теперь к этому добавился новый элемент – тупая мышечная боль.

Казалось, будто за ночь по ней прошлось стадо коров в тяжёлых сапогах.

– Уже… встаю, – простонала она.

– Через десять ударов сердца хочу тебя видеть на кухне, – предупредила Берта. – И не вздумай считать медленно.

Дверь захлопнулась.

Вера какое-то время лежала без движения, вслушиваясь в собственное дыхание. Потом всё-таки села, спустила ноги на пол и тихо выругалась – на своём, прежнем языке, но так, что даже в этом мире смысл ругательства был вполне ясен.

Ну что, новая жизнь – новый будильник.

Она быстро умылась, наскоро заплела волосы, натянула вчерашнее рабочее платье и выбежала на кухню.

Кухня уже кипела. В буквальном и переносном смысле. На печи шипели и булькали кастрюли, Берта ловко орудовала поварёшкой, две девчонки помладше чистили картошку, мальчишка пытался донести ведро воды и не расплескать половину по дороге – безуспешно.

– А, вот ты где, – бросила Берта, не оборачиваясь. – Подхватывай. Воду вон там, кружки там, здесь раздача. Вопросы есть?

– Пока нет, – честно ответила Вера.

– Появятся – задавай не вслух, а с головой, – отрезала Берта. – Пошла.

-–

Через час Вере казалось, что она уже прожила половину дня. К полудню – что две жизни.

Но среди бесконечной суеты у неё нашлось одно маленькое преимущество: она умела смотреть.

Сначала это было просто способом отвлечься от усталости. Пока руки механически таскали миски, вытирали столы и носили похлёбку, глаза фиксировали детали.

Вот старик у окна, который всегда сидит лицом к двери и никогда не допивает пиво до конца. Зачем-то оставляет по глотку в кружке. Суеверие или привычка?

Вот молодая женщина с голубым платком, которая приходит не есть, а ждать. Каждый раз – с одинаковым выражением лица: смесь надежды и раздражения. Всегда садится за тот же стол – третий слева от двери, ближе к кухне. Значит, ждёт кого-то из тех, кто бывает здесь, а не из «верхов».

Вот трое грузчиков, ругающихся громко, но без злобы – их ругань звучит, как часть декора, они сами, кажется, не слышат половины слов.

Вот человек в сером, который однажды зашёл, сел в углу, выпил одну кружку, ничего не съел и больше не вернулся. Но Берта потом долго мыла стол, где он сидел, так, будто хотела стереть не просто грязь.

Вера собирала эти наблюдения, как другие собирают монеты. Каждое – маленькая, неочевидная, но важная единица ценности.

Здесь выживают те, кто говорят громко. Но управляют, кажется, те, кто смотрят молча, – подумала она.

– Чего задумалась? – спросила Берта, проходя мимо.

– Запоминаю, кто как ходит, – ответила Вера. – Чтобы не путаться потом, кому что нести.

– Смотри у меня, не перепутай еду для тебя и для гостей, – хмыкнула Берта. – А то некоторые начинают смотреть слишком много, а потом забывают работать.

– Я могу и смотреть, и работать, – спокойно сказала Вера.

– Посмотрим, – отрезала трактирщица. Но в голосе её прозвучала едва заметная нотка одобрения.

-–

К обеду трактир наполнился почти до отказа. Люди входили, выходили, заказывали, ругались, смеялись. Вера сновала между столами, ловко лавируя между руками, кружками и ногами.

– Девка, ещё пива!

– Принеси хлеба, если не уснула там!

– Скажи этой вашей Берте, что похлёбка сегодня ничего!

Она отвечала коротко, кивками и односложными фразами. Но слух при этом был открыт.

– Говорю тебе, налоги опять поднимут.

– Слышал? Совета скоро собирать будут.

– Да что нам до совета? Мы как пахали, так и будем.

Имя «Совет» мелькало всё чаще. «Советники», «Совет дома», «Собрание в Господском квартале».

Мир над трактиром жил своей, невидимой жизнью – полной правил, решений и распоряжений, которые спускались вниз как дождь: никто не спрашивал, хочешь ты промокнуть или нет.

Если я хочу наверх, сначала надо понять, как он устроен, – отметила Вера.

В этот момент двери трактира открылись, и внутрь вошёл он.

Она узнала его сразу – даже без перстня, без свиты и без громких объявлений. Тот же гладкий плащ, та же лёгкая, какая-то лениво-уверенная походка. Тёмные волосы, заломленные назад, внимательный взгляд.

Каэль Норвин.

Он вошёл, окинул зал быстрым взглядом – и на долю секунды задержал его на Вере. Не удивлённо, не холодно. Просто зафиксировал.

Значит, помнит, – отметила она. – Хорошо.

Он прошёл к свободному столику в углу, туда, где можно было видеть и вход, и часть зала. Умная привычка.

Вера поймала на себе взгляд Берты.