Ева Арк – Месть Элизабет (страница 21)

– У мадемуазель де Лорьян прекрасный голос! – поспешил сделать комплимент девушке Готье.

– Божественный! – пылко подтвердил Монбар.

– Хотя при европейских дворах принято ценить высокие голоса, моя племянница и в самом деле неплохо поёт, – снисходительно согласился Ипполито.

Неожиданно Шарль, обратившись к нему, сказал:

– Разрешите и мне исполнить одну песню, монсеньор.

– Пожалуйста, господин де Монбар. А моя племянница вам подыграет.

В свой черёд, приблизившись к клавесину, молодой человек тихо произнёс:

– Эта песня о нас…

Затем, глядя в глаза Элизабет, он запел:

В чём дело? Ты меня считаешь дураком?

Стремительную страсть, шальную без оглядки,

Пытаешься унять то поцелуем кратким,

То словом ласковым, то вежливым кивком.

Мы на людях. Ну как обнять тебя тайком?

Они глядят на нас – так поиграем в прятки.

Беседовать начнём, изучим их повадки

И усыпим их слух пристойным пустяком.

Когда беседа их пойдёт сама собой,

Используем хоть миг, дарованный судьбой,

И напрямик пойдём стезёю наслаждений!

Взирая на гостей с бесстрастьем старика,

Я глазом не моргну, когда моя рука

С восторгом ощутит тепло твоих коленей.

Опустив глаза, Амазонка дрожащими пальцами едва касалась клавиш. Её сердце замирало от восторга из-за смелости Монбара. По её мнению, никто на свете, кроме него, не смог бы столь бесстрашно признаться ей в любви на глазах у всех!

Некоторое время в гостиной царила тишина. Хотя слова песни были дерзкими, откровенными, но в них не было пошлости, лишь пылкая, искренняя страсть, облечённая в поэтическую форму.

Когда Элизабет снова встретилась взглядом с Шарлем, в его глубоких глазах она увидела отражение своих собственных чувств. В это время хозяин Дома Льва поинтересовался:

– Чьи это стихи?

– Капитана Лафриза.

– Я помню его, – неожиданно сказала Изабель, которая в молодости сочиняла стихи и знала всех поэтов во Франции. – Ведь Лафриз, кажется, родом из Турени?

– Да, сударыня.

– При случае, господин де Монбар, передайте ему, что я буду рада, если он как-нибудь снова навестит меня.

Затем Шарль сказал, что у него назначена встреча в Отеле Королевы. Амазонка же поднялась к себе и позвала служанку:

– Женевьева, я хочу сделать сюрприз дяде и нашим гостям. Для этого мне нужна старая одежда виконта. Но, смотри, никому ни слова об этом!

Пожилая служанка, привыкшая к экстравагантным поступкам племянницы хозяина, с готовностью кивнула:

– Уж будьте спокойны, я расстараюсь для вас, мадемуазель!

После ужина, когда хозяева и Морле, утомлённые долгими беседами и изысканными блюдами, начали расходиться по своим комнатам, Женевьева вновь появилась в дверях комнаты Элизабет. В её руках был аккуратно сложенный испанский костюм. Сшитый из гладкой чёрной материи, он состоял из штанов, доходящих до колена, которые прикреплялись лентами к колету. К нему прилагался круглый гофрированный воротник и короткая накидка. Вместо туфель Амазонка надела кожаные сапоги до колен, а на лоб нахлобучила шляпу с высокой тульей.

Девушка знала, что когда её дяде хотелось развлечься, он открывал своим ключом заднюю дверь, выходившую в старый сад. Затем через садовую калитку, тоже закрывавшуюся на ключ, выходил в соседний переулок навстречу сомнительным приключениям. Точно такой же выход был и во втором саду, ключи от которого хранились у матери виконта. Шесть лет назад, задумав бежать с Хименесем, Элизабет с помощью всё того же слуги-мавра сделала дубликат ключей. Но они, как известно, девушке не понадобились, и всё это время пролежали в потайном месте.

На часах в гостиной было около девяти вечера, когда Амазонка спустилась вниз. Тишина дома окутывала её, словно мягкое одеяло. Никого не встретив по пути, она подошла к массивной дубовой двери, ведущей в сад. Замок, заранее смазанный маслом, поддался без малейшего скрипа, и девушка, словно тень, выскользнула наружу.

Несмотря на середину февраля, вечер был удивительно тёплым. Легкий ветерок шелестел в голых ветвях деревьев, принося с собой едва уловимый аромат влажной земли. Фонтан в центре сада, обычно наполняющий вечернюю тишину мелодичным журчанием, ещё молчал, ожидая более погожих дней.

Но как только Элизабет попыталась открыть дверь в стене сада, то вдруг услышала голос дяди:

– Сейчас мы навестим с вами, господин де Морле, одну вдовушку. У неё есть расторопная, молодая горничная. Поэтому сразу договоримся: дама – моя, а служанка – ваша!

Девушка замерла, прижавшись ухом к двери. Слова, донёсшиеся из-за неё с улицы, нисколько не поразили Элизабет, хотя и были ей неприятны. Но кто она такая, чтобы осуждать дядю? Ипполито вдовел уже три года, поэтому ничего удивительного не было в том, что он хотел развлечься. В дни карнавала люди позволяли себе многое, если не всё…

– Признаться, сеньор, я не любитель служанок, – ответил, как всегда, с задержкой Готье. – Поэтому, если девица мне не понравится, я лучше посижу в ближайшем трактире.

Затем голоса отдалились. Выждав немного, Амазонка осторожно повернула ключ. Добравшись до угла переулка, она увидела два тёмных силуэта – это был Шарль со слугой, держащим на поводу двух лошадей. При виде незнакомца молодой человек опустил руку на эфес шпаги, в то время как его слуга вытащил из-за пояса кинжал. Но потом, узнав девушку, Монбар удивлённо произнёс:

– Это ты?!

– Я же сказала, что буду в мужской одежде!

Молодой человек, всё ещё поражённый, хотел было подсадить Элизабет на лошадь, но та, отмахнувшись, сама лихо запрыгнула в седло.

Квартал Марэ, обычно оживлённый днём, теперь казался спящим, лишь редкие шаги и приглушённые голоса нарушали тишину. Узкие улочки были темны, разгуливать по ним в ночное время было опасно. Поэтому те храбрецы, которые отваживались на ночную прогулку, должны были освещать свой путь факелом или нанять факельщика за умеренную плату. При короле Франциске I городская управа издала указ о том, что на фасаде каждого дома отныне должен быть вывешен фонарь с горящей свечой. Тем не менее, парижане встретили его с умеренным энтузиазмом, и, в основном, ему никто не следовал. В прошлом году в октябре Парламент издал новый указ, который предписывал, что на каждом углу в городе в ночное время должен был располагаться зажжённый факел с десяти часов вечера до четырёх часов утра. Однако Парламент не предоставил никаких средств для исполнения этого указа, поэтому его также проигнорировали.

Путь Шарля и Элизабет лежал на север в Отель Королевы, расположенный за рынком Ле-Алль. Поднявшись вверх по улице Тампль, они свернули налево на широкую и довольно прямую улицу де ла Верри, которая являлась продолжением одной из старейших дорог во Франции. Впереди шёл слуга Монбара с факелом, освещавшим вымощенную неровными камнями мостовую. За ним верхом следовали его хозяин и Амазонка. Из-за дрожащего пламени факела тени удлинялись, искажая привычные формы и превращая обычные здания в призрачные силуэты. Девушка старалась не смотреть по сторонам, но её взгляд невольно цеплялся за детали. Иногда из окон, прикрытых ставнями, доносились обрывки смеха или приглушённых разговоров. В одном из переулков раздался скрип колёс, и Элизабет увидела, как проехала повозка, запряжённая лошадьми, причём её груз был скрыт под плотным пологом. Кто знает, что в ней везли?

Воздух был наполнен ароматами ночного города. К счастью, со стороны протекавшей неподалёку Сены веял свежий ветерок. Время от времени, поддаваясь внезапному порыву, влюблённые останавливали лошадей в тени какого-нибудь дома, чтобы поцеловаться. И в эти моменты, казалось, они забывали обо всём, кроме своей любви.

Миновав церковь Сен-Мерри, путники, никуда не сворачивая, оказались на улице Ломбардцев, которая вела на Кладбище Невинных. Его название возникло от расположенной рядом церкви Святых Невинных младенцев Вифлеемских, убитых, как известно, по приказу царя Ирода. Очень скоро горожане сделали из некрополя место для свиданий влюблённых или просто место, где можно отдохнуть от городской суеты. Поэтому в 1186 году его обнесли трёхметровой толстой стеной с массивными воротами, запиравшимися на замок. Однако почти до середины XV века городские власти регулярно издавали указы следующего содержания: «…на кладбище запрещено танцевать и играть в азартные игры, запрещено выступление бродячих актёров, запрещены народные праздники под музыку, а также шарлатаны и другие фокусники».

На фоне подобного разгула человеческих страстей оживлённая торговля, которая велась на соседнем рынке Ле-Алль, выглядела почти богоугодным занятием. В этом месте встречались купцы со всей Франции и даже из-за рубежа. Рынок располагался между кладбищем и церковью Сен-Эсташ и был окружён длинной деревянной галереей, которая включала в себя ряд зданий. В них находились конторы купцов, а крытая галерея была поделена на семь больших залов с прилавками. Даже ночью, казалось, воздух вокруг был пропитан запахами продуктов, специй и, конечно же, рыбы. Здесь продавали всё – от свежих овощей и фруктов, привезённых из окрестностей, до тканей, ремесленных изделий и даже экзотических товаров из дальних стран, хотя официально, как и много веков назад, Ле-Алль оставался рынком галантерейных товаров. С XIII века на рыночной площади стоял позорный столб. В нём могли одновременно разместиться шесть осуждённых. В стенах были проделаны дыры, через которые они продевали голову и руки. Предназначен столб был для нечестных торговцев, банкротов, лжесвидетелей, сводников и богохульников. Рядом с позорным столбом возвышалась виселица. На площадь Ле-Алль выходило также здание церкви Сен-Эсташ, архитектура которой сочетала в себе как ренессансные, так и готические элементы.