Это Мори – Многоцветье (страница 21)

И яркие, и неприметные.

В зависимости от точки зрения можно было увидеть любой цвет.

После нашей поездки на реку я перестал сторониться отца. Впрочем, раз мы оба были не особенно многословны, то мы не начали вдруг беседовать обо всем на свете. Но все-таки мы смогли нормально общаться. Мицуру все еще доставал меня, но его ядовитые замечания не бесили, как раньше. Да и если подумать, эти ссоры помогали неплохо снять напряжение.

Потихоньку-помаленьку я привык к гостевой семье, и только физиологическое отвращение к измене матери оказалось совсем уж непреодолимым.

Конечно, все ошибаются. Да и я тоже оказался здесь из-за ужасной ошибки, которую совершил в своей прошлой жизни, поэтому цепляться за прошлое не очень хорошо. Но хотя умом я понимал это, наедине с матерью ощущал напряжение. Я считал, что обманывать добродушного отца, которого любой мог обвести вокруг пальца, – дело нехитрое и даже очень подлое. Мать же, кажется, уже не знала, что ей делать после того неудачного письма, поэтому осторожно следила за мной на расстоянии.

Однако, к моему раздражению, нам просто необходимо было обсудить один вопрос, и чем раньше – тем лучше.

Вопрос поступления в старшую школу.

Пока я растерянно проживал день за днем в доме Кобаяси, день экзаменов приближался, а я так и не решил, куда буду подавать документы. Я говорил, что пойду только в государственную школу, а родители настаивали, что лучше подстраховаться и подать заявление в частную. Да еще и Мицуру вмешался со своим «раз я собираюсь поступать на медицинский факультет со стипендией в следующем году, пусть Макото идет в частную школу», так что все совсем вышло из-под контроля.

Конечно, все переживали из-за моих оценок и успехов, и я понимал, что никто из близких не хотел, чтобы я пропустил год. Но, как ни крути, платить целую кучу денег за частную школу, где я проучусь всего пять месяцев, казалось мне сумасбродством.

Я долго отказывался обсуждать с родителями этот вопрос, но настало время, когда больше тянуть было нельзя.

Преподаватель, законные представители и обучающийся. Настал день, когда эта бюрократическая триада должна была определиться с выбором школы для вступительных экзаменов.

– Я знаю, что уже поздно, но график встреч с родителями и учителями наконец утвержден, и они начинаются со следующей недели. Можете плакать или возмущаться сколько угодно, но это ваш последний шанс. Надеюсь, все ваши законные представители явятся вовремя.

Савада объявил расписание встреч в понедельник, 14 декабря, на последнем классном часе. Через три дня начинались триместровые экзамены, а через неделю – зимние каникулы.

– У каждого студента будет пятнадцать минут. Много это или мало, решайте сами. Я составил график по вашим школьным номерам, но дня всего три. Поэтому сообщите, если ваши законные представители не смогут прийти в нужное время. Вызываю по одному.

И Савада, оглядывая класс, громко зачитал наши имена.

На моей распечатке его почерком было написано: «День 2, с 17:30 по 17:45». Мне предстояли не самые приятные пятнадцать минут, но и пусть. Однако больше меня встревожили загадочные слова Савады, с которыми он сунул мне распечатку:

– А, Кобаяси. С твоей матерью я уже обо всем договорился.

На его лице даже появилась улыбка. Но, заметив мой ошарашенный вид, он спешно сменил тему.

– Кстати, у учителя Амано есть к тебе дело.

– Какое дело?

– Зайди к нему после занятий. Он хочет тебе кое-что передать.

– Хорошо.

Интересно, что это.

Учитель Амано, который вел кружок рисования, был немногословным пожилым человеком, предпочитающим словам рисунки и раскадровки. Тем не менее порой он давал толковые советы, поэтому я втайне доверял ему. Мне не доводилось видеться с ним после того, как я бросил кружок. Так что же он хотел мне передать?

Весь в сомнениях после классного часа, я пошел в подсобку кабинета рисования, которая находилась рядом с самим кабинетом. Учитель Амано чаще всего пребывал там. Я несколько раз постучал, но ответа не было и никаких звуков оттуда я не слышал. Наверное, он в учительской.

Я махнул рукой и двинулся было дальше по коридору, но почему-то мне не хотелось уходить. Я повернул обратно и снова оказался у двери кабинета рисования.

Дразнящий запах масляных красок оживил меня. Будто неведомая сила провела меня через подсобку, и вот я уже стоял перед знакомым кабинетом рисования, однако не мог никого разглядеть через тусклое стекло. Кажется, в школе строго не рекомендовалось посещать кружки перед экзаменами. И от этой мысли мне вдруг сразу же полегчало.

Я воодушевленно открыл дверь.

В классе, который, по моим ожиданиям, должен был быть пуст, меня ждала необыкновенная сцена.

Кабинет, куда из-за толстых штор не проникали закатные солнечные лучи. В центре холодной и пустой комнаты стоял один-единственный деревянный мольберт. На мольберт был водружен холст. По его голубой поверхности я понял, что это за холст. Моя картина. Картина, которую начал Макото и продолжил я. Картина, которую я хотел дописать после экзаменов.

Перед голубой картиной застыла тень.

От этой тени прямо разило мраком и злобой – а вернее, от тюбика краски в ее руке.

Тюбик был без крышечки. Блестящая черная краска выглядывала из его горлышка. Рука медленно тянулась к холсту, чтобы покрыть всю голубую картину черным, и когда я увидел тень в профиль…

– Хирока?

Я позвал ее, не веря своим глазам.

Тень мигом обернулась.

Да, Хирока. Все еще держа тюбик у холста, она посмотрела на меня с ненавистью во взгляде.

– Что…

Что ты хочешь сделать с моей картиной, Хирока?

Я хотел спросить, но не мог. Взгляд Хироки был так мрачен, что меня вдруг охватила грусть.

Во мраке, который окутывал кабинет рисования, Хирока вдруг испугалась. Она испугалась самой себя, своей ненависти и злых умыслов по отношению к тому, чего она толком не понимала.

– Ладно. – Я перешел на шепот. – Я дарю эту картину тебе, Хирока. Делай с ней что хочешь.

И это привлекательное создание, которое постоянно сводило меня с ума, вдруг превратилось в беспомощную маленькую девочку.

Хирока съежилась, опустила глаза. Из них полились огромные слезы. А из тюбика, который она держала в руках, выдавилось немного краски. На пол.

– Я странная. Я схожу с ума.

Она положила тюбик на мольберт и безудержно разрыдалась.

– Я так люблю все красивенькое, все классное, но иногда мне делается так страшно. Я хочу сломать все, что у меня есть! Я странная! Я очень странная.

Я подошел к ней и положил руку на ее трясущееся плечо.

– Такое со всеми случается. Не только с тобой.

– Я странная. Сумасшедшая. Двинутая. Все так говорят.

Мокрым от слез лицом она прижалась к моей груди.

Я сказал ей то, что сам понял за это время:

– Все странные. И в этом мире, и в том. И люди, и ангелы, все странные, и это нормально. Все сумасшедшие, двинутые, и это тоже совершенно нормально.

– Все, и не только я?

– Все, не только ты.

– И все тоже иногда хотят все уничтожить?

– Все, не только ты.

– И все тоже иногда хотят кого-нибудь очень сильно ударить?

– Все, не только ты.

– Ведь есть очень хорошая Хирока и очень злая Хирока.

– Все такие. Каждый человек как палитра, в которой много светлых и темных красок.

Хирока, твои яркие краски всегда скрашивали мрачные дни Макото. Жаль, что я не мог ей этого сказать.

Ведь люди, сами того не замечая, мучают и спасают других.

Наш мир такой многоцветный, что мы теряемся в нем. Ошибаемся.

Не можем понять, что это за цвет.