Это Мори – Многоцветье (страница 20)

Погода в горах переменчивая. После обеда облака заволокли небо. Мне совсем расхотелось делать наброски, поэтому я предложил отцу, который все еще сидел с удочкой, поехать домой.

На обратном пути мы застряли на дороге, и поездка показалась бесконечной. Огромная пробка тянулась целых двадцать километров. Все трехполосное шоссе было забито автомобилями, и мы почти не продвигались. Иногда автомобили срывались вперед, дергаясь так, будто страдали от эпилепсии, и потом снова вставали. Все злились, и вскоре то из одной, то из другой машины стали доноситься протестующие сигналы, но отец и бровью не повел. Он даже ухитрялся подпевать традиционной балладе, звучащей из автомагнитолы.

А ведь я впервые видел отца так близко.

Круглое лицо, которое любой назовет добродушным. Глаза, которые ни разу не посмотрели на людей злобно. Все еще блестящая кожа, хотя ему уже за сорок. И хотя он прошел через многое, во всем его облике не было ни следа той тени, что окутывала Макото.

– Хочу знать, – тихо пробормотал я. – Если сейчас все хорошо, значит, прошлое уже больше неважно? – Мне очень, очень хотелось это понять. – Разве ты не ненавидишь то, что было? Не злишься на начальников, на менеджмент? Ты уверен, что теперь любишь людей? Они же могут предать тебя и в будущем. А может, они уже думают об этом, только ты об этом не знаешь.

Я вспомнил о матери.

О том, как она втайне изменяла отцу.

О женщине, которую он считал спасительницей, наполненной позитивом.

Может, не только Макото Кобаяси, а все люди на этой планете либо обманываются сами, либо их нарочно обманывают. И это ведь ужасно, ужасно печально, даже если все идет хорошо.

– Конечно, я злился, – сказал отец после долгой паузы. Его профиль, озаряемый фарами встречных автомобилей, словно стал чуть острее. – Как бы хорошо сейчас все ни было, от печального прошлого так просто не избавиться. Я не могу вернуть те два года, что превратились для меня в пытку. Я никогда не забуду, как ненавидел менеджеров. А когда гендиректора арестовали, я подумал, что так ему и надо. И я сам так устал от этого. Однако, – продолжил отец, – все это разом стало неважно.

– Когда?

– Ну, в тот самый день.

– Когда?

– Не понимаешь? – Улыбка на отцовском лице исчезла. – Когда ты пришел в себя.

– А. – Меня вдруг словно кольнуло.

– Знаешь, когда мы обнаружили тебя в комнате, ты еле дышал. Я подумал, что умру раньше тебя. Я пытался как-то сохранять спокойствие перед матерью, но сам терял голову от охватившего меня ужаса. Я сразу же вызвал скорую, но в больнице сказали, что надежды нет. В лучшем случае ты останешься овощем. Но доктора и медсестры отчаянно пытались сделать все, что только можно. Они говорили, что ты молод и что тебя еще можно спасти, и пытались сделать все возможное. Меня поразило их отношение. И ведь благодаря их усилиям ты чудом пришел в себя. И тогда я подумал, что люди в целом – замечательные существа, и неважно, плохие они или хорошие. – Отец говорил, обдумывая каждое слово. – И радость, которую я испытал в тот миг, затмила все, что случилось со мной до этого.

За нами раздался еще один сигнал. В ответ загудела машина спереди, а затем к ним присоединился звук справа. Я едва мог усидеть на месте и крутил головой по направлению к каждому звуку, а взгляд мой беспокойно блуждал.

– И тот миг изменил не только мое будущее.

Голос отца снова привлек мое внимание.

– Разве ты не заметил? После того как они вернули тебя к жизни, Мицуру неожиданно для нас решил стать доктором.

– Правда?

– Он сказал, что не станет поступать в этом году на медицинский. Его решение было поспешным, и он вряд ли успеет подготовиться. Но за год он подучится, чтобы подать на место со стипендией. Пусть лучше мы отправим тебя в частную школу.

Я замер, как громом поражен. В голове царила сумятица, и я не находил слов.

Мицуру? Да ладно. Быть не может. Чушь какая-то. Я изо всех сил пытался это отрицать, но сердцем понимал, что все это правда.

И, смирившись, я откинулся в кресле.

На самом деле я ощущал что-то такое… Ведь с тех пор, как я стал Макото Кобаяси – то есть после самоубийства Макото, – Мицуру, который не упускал случая меня задеть, больше не заикался о моем росте.

– Чего тебе?

Домой мы приехали, когда на часах уже было девять. Мицуру, судя по свету, который лился из-под двери его комнаты, был у себя, но, когда я постучался, не ответил. Поэтому я своевольно открыл дверь и увидел, что он сидит за столом и занимается.

– Кто разрешил войти?

Его голос, как обычно, был груб, и он не повернулся ко мне.

– Хочу кое-что прояснить, – начал я без обиняков. – Ты не хочешь поступать на медицинский в этом году из-за меня?

– Шутишь? – Мицуру расхохотался, все так же не оборачиваясь. – Я не думаю, что смогу нагнать. Я же твой старший брат, поэтому я тоже не такой умный.

Как обычно, грубый тон и ехидные подколки.

– Плата на медицинском ого-го какая. Я собирался подрабатывать, чтобы возместить расходы, но планы изменились. Лучше попробую получить стипендию в следующем году. Разговор окончен.

Мицуру снова уткнулся носом в сборник задач, но я не отставал:

– Еще вопрос. Ты захотел стать доктором из-за моего самоубийства?

– Нет, это связано не с тобой, а с твоим врачом, – ответил Мицуру без всяких эмоций. – Я тогда впервые вблизи увидел человека, который спасает жизни. Меня впечатлило, как настойчиво и хладнокровно он прикладывает все усилия для достижения этой цели. А потом я увидел, как рады отец и мать, и понял, что это не такая уж и плохая работа. И все. А пациентом мог быть кто угодно. Человек из соседней палаты, даже обезьяна, без разницы. Разговор окончен.

Он снова начал что-то писать механическим карандашом, но я не сдвинулся с места.

– Еще вопрос.

– Отвали.

– Самый последний.

– Чего тебе надо?

– Правда?

– Что правда?

– Даже обезьяна?

Карандаш в руках Мицуру замер. Покатые плечи, так похожие на плечи Макото, такая же макушка, как у Макото, – все это окаменело на несколько секунд.

– Подумай сам, кретин. – Мицуру вдруг со скрипом повернулся на стуле. Его лицо показалось мне таким жутким, что я невольно отшатнулся. – Подумай, – сказал он, зыркнув на меня так, будто бы хотел прожечь во мне дыру. – Мой брат, который был рядом всегда, сколько я себя помню, этот размазня, неуклюжий, тупой, безвольный, болезненный трусишка, который не может даже завести друзей, поэтому весь год торчит рядом, братишка, с которого я пылинки сдувал, глаз не спускал целых четырнадцать лет, вдруг как-то утром лежит в кровати полумертвый. И более того, это было самоубийство. Он сам захотел умереть! Подумай, каково это!

После этой тирады Мицуру вдруг тихо добавил:

– Разговор окончен.

И повернулся к столу. Он больше не смотрел на меня, и карандаш в его руках больше не останавливался.

Я немного постоял на месте, словно вратарь, пропустивший последний гол, пока не повернулся и не поплелся к себе.

Той ночью мне не спалось.

Разговор с отцом. Разговор с Мицуру. Число непоправимых заблуждений все росло и росло – как и чувство вины за то, что я так плохо относился к гостевой семье. Все это мучило и терзало меня.

Для меня в роли Макото этот день оказался непосильной ношей. Мне было очень, очень досадно. И такой досады я еще не испытывал. Как же мне хотелось, чтобы мертвый Макото услышал слова Мицуру…

Прижавшись лицом к темно-зеленой подушке, я переживал еще непонятную мне горечь, и тут в носу защипало и что-то теплое скатилось по щеке.

С потолка донесся знакомый голос.

– Плачешь?

Наконец-то это он, Пурапура. Но теперь я хотел побыть один.

– Это не я. – Я зарылся поглубже в одеяло. – Это Макото.

12

Образ семьи Кобаяси в моем воображении потихоньку стал окрашиваться в другие цвета.

Нет, все, что я считал черным, не стало вмиг белым. Скорее, у того, что казалось мне одноцветным, вдруг проявились скрытые до этой поры разнообразные оттенки.

И черные, и белые.

И красные, и синие, и желтые.

И светлые, и темные.