Это Мори – Многоцветье (страница 13)

Шум волн.

Белая кожа Хироки.

Я сразу же понял, что попал в кошмар.

Мы с Хирокой ехали вдвоем в ночном поезде. Судя по веселому смеху Хироки: «Это как в сериале, так интересно!» – мы пытались сбежать. Но мое счастье от того, что она прижималась ко мне и у нас все хорошо, быстро разрушилось той нелогичностью событий, которая бывает только во сне.

Поезд остановился на конечной. На платформе стоял взрослый мужчина. Хирока вмиг изменилась.

– Мне надо идти к нему!

– Почему?

– Ты босой, Макото!

Я с ужасом посмотрел на ноги, и да, на них ничего не было. Кроссовок за двадцать восемь тысяч иен тоже.

Я в шоке замер.

Мужчина увел Хироку.

Узкая, холодная платформа.

На пути падал снег.

Сцена вдруг переменилась, и я снова трясся в ночном поезде, который вез меня непонятно куда.

Вагон был пуст, но кондуктор принялся проверять билеты.

– Ваш билетик, пожалуйста.

Я показал билет, но кондуктор помотал головой.

– Это билет предыдущего Макото Кобаяси. Покажите билет нынешнего Макото Кобаяси.

– Они чем-то отличаются?

– Да. Пусть никто этого не видит, но я-то знаю.

Кондуктором оказалась Сёко Сано.

Я нерешительно встал с места и за окном увидел, как мать Макото танцует фламенко вместе с инструктором.

Что здесь происходит?

Что это за мир?!

Я все больше и больше терялся. Пусть я догадывался, что это сон, но не мог отличить, где начиналась реальность. Я не видел выхода из этого гротескного мира.

Кто-то вдруг запел.

Низкий мужской голос, похожий на шепот. Традиционная баллада из северных провинций. Кто-то подпевал инструктору по фламенко. Кто же…

Я открыл глаза и увидел отца, который пел, как будто упиваясь звуком собственного голоса.

Реальность, в которой я проснулся, оказалась домом Кобаяси. Я лежал в комнате Макото в постели. Вокруг царили сумерки, а отец сидел рядом, глядя на меня. Как только наши взгляды встретились, он ойкнул и смущенно вышел из комнаты.

Отец, который поет у постели больного сына?

На миг мне показалось, что я все еще в сюрреалистичном сне, но отец вернулся с таблетками в руке, так что это был не сон. Я хотел спросить, почему он вдруг запел, но горло болело так сильно, что я не мог произнести ни слова.

И не только горло. По мере того как я приходил в себя, по телу расходилась пульсирующая боль. А еще меня страшно знобило.

Позже я узнал, что той ночью Мицуру вызвал полицию, которая отвезла меня в пункт скорой помощи в соседнем квартале. Там мои раны и разбитую голову обработали, а затем вызвали родителей, которые увезли меня домой. Потом я проспал двадцать часов как мертвый. От песни отца я проснулся. Однако жар еще не спал, меня мутило, и я даже не смог проглотить лекарства от простуды, которые принес отец.

Как результат, следующие пять дней я провел в постели, страдая от головной боли и озноба.

Жар никак не спадал. Даже на второй день мой желудок бунтовал против лекарства от простуды, вдобавок к головной боли добавилась еще и боль от нагноившихся ран. Из-за синяков и ушибов лицо опухло, как будто на нем порезвилась стая ос.

На третий день я уже смог принять лекарство, и простуда стала потихоньку отступать. Я даже проглотил сваренную матерью рисовую кашу, хотя желудок все еще протестовал. Самому мне было досадно от того, что в трудный момент пришлось терпеть заботу этой женщины. Она то и дело меняла холодные полотенца у меня на лбу, но всячески избегала моего взгляда, будто сознаваясь в своем преступлении.

Тогда же я понял, что мой план заночевать под открытым небом в парке оказался безрассудным с самого начала.

Во-первых, в этом районе было небезопасно, и школьные банды постоянно занимались вымогательством и грабежом.

– Даже ты наверняка все это знал, – сказал Мицуру, схватив меня за воротник, когда мы разминулись вечером на лестнице. – Ты же знал и нарочно приперся туда? Ты хочешь умереть, придурок? Ну давай, умри уже! Без тебя всем дома будет лучше. Только смотри, не налажай в этот раз.

Я думал, что лучше бы ему так не выражаться, но ничего не ответил – ведь благодаря Мицуру я остался в живых.

Той ночью, когда я не вернулся домой, встревоженная мать обратилась к Мицуру: «Пойдем поищем его». И если бы он не обнаружил меня в опасном районе, я точно попал бы в ужасную беду.

На четвертый день жар спал, и я смог уже есть нормальную еду, хотя и маленькими порциями. Опухоль с лица тоже исчезла, но вместо нее появились ужасные синяки.

Тем утром двое полицейских пришли допросить меня. Видимо, ждали, пока я немного окрепну. Мать подала заявление. Я рассказал все, что помнил, а они старательно записывали даже мельчайшие детали. Впрочем, о нападавших я ничего не знал, так что вряд ли мог чем-нибудь помочь следствию.

– Ученик средней школы – и кроссовки за двадцать восемь тысяч иен?

– Непонятно…

Полицейские покачали головами и ушли.

Они явно не понимали ценности этих кроссовок, да, впрочем, я и сейчас почему-то тоже не понимал, что я так к ним привязался.

На пятый день я уже почти пришел в себя и мог с легкостью вставать и двигаться без боли. Это была роскошь, а вот лежание в кровати превратилось в муку.

Как раз в тот вечер, когда жизнь больного мне уже надоела, меня впервые пришел навестить гость.

7

За дверью послышался голос матери:

– Макото, к тебе пришли!

Одновременно с этим чей-то странно знакомый голосок сказал: «Здравствуйте», – и дверь открылась.

И когда за ней внезапно показалась Сёко Сано, я содрогнулся до глубины души.

Мой враг номер один! Сто из ста по шкале враждебности! Да вдобавок я лежал в поношенной пижаме, с неуложенной челкой, а еще долгое время не мылся, поэтому наверняка от меня воняло. Словом, позиция была крайне невыгодной, и у меня не было сил спорить с этой Сёко.

– Давно не виделись. Как ты?

Сёко открыто улыбнулась мне, но у меня не нашлось сил улыбнуться ей в ответ.

– Не очень, разве не видно? – Я прислонился к спинке кровати и максимально хмуро поприветствовал Сёко. – Раз уж ты в гости собралась, то позвонила бы хоть сначала.

Глаза Сёко округлились:

– А! Да, надо было позвонить.

– Мы же цивилизованные люди.

– Точно. Прости.

Кажется, моя прямота обескуражила ее.

На ней была матроска и голубое полупальто. Она переминалась у двери, и я указал на кресло у стола.

– Присядешь?