Эстела Уэллдон – Мать. Мадонна. Блудница. Идеализация и обесценивание материнства (страница 24)

Мать так и не простила меня за то, что я ее бросила, и даже рождение ребенка ее не смягчило. Моему сыну было пять лет, когда мой муж неожиданно погиб в аварии. Мать тут же пришла ко мне, как будто я никуда и не уходила от нее, но я сказала ей, что нам лучше жить раздельно. Вскоре я поняла, что отвергла мать потому, что не хотела делить с ней своего сына. Я хотела, чтобы он принадлежал мне одной. Я замкнулась в своей идиллии с сыном — до такой степени, что мне не нужен был другой мужчина.

Мы вместе проводили каникулы. Я очень ярко помню один эпизод: дело было на море, тогда в моду вошли мини-юбки. Это был поворотный момент в моей жизни. Сыну было четырнадцать лет. Я танцевала в нашем отеле с молодежью и довольно много выпила. Когда я вернулась в свой номер, сын лежал в постели, заливаясь слезами. Я разволновалась и стала спрашивать, чем он так расстроен. Он сказал, что смотрел, как я танцую, и чувствовал себя таким одиноким, брошенным, и что он приревновал меня к этим молодым людям. И тут на меня внезапно снизошло чувство глубокого покоя и удовлетворения: все мои страдания и волнения показались мне такими ничтожными. Я победила: он принадлежал мне полностью. Мы теперь всегда будем вместе, только вдвоем. Казалось таким естественным забраться к нему в постель, чтобы утешить его. Но мне хотелось показать ему свою любовь в ее наиболее естественном проявлении. Я была разгорячена танцами и выпивкой и почувствовала возбуждение. Я показала ему, как заниматься любовью. Постепенно я учила его шаг за шагом, что и как нужно делать. Я создала из него великолепного любовника, и мы оба были в экстазе. Так продолжалось все эти годы. Нам больше никто не был нужен. Мы жили в идеальном мире. Он всегда казался мне таким счастливым и расслабленным мальчиком.

Я приняла все меры к тому, чтобы со стороны наши отношения выглядели как обычные отношения матери и сына. Вся моя жизнь была сосредоточена только на нем; я была достаточно обеспечена финансово для того, чтобы сохранить такое положение дел навсегда. У меня и в мыслях не было, что он может предать меня. Но когда он окончил школу, то начал проявлять нетерпение и стремиться к самоутверждению. Сначала он захотел отправиться за границу, чтобы продолжить там учебу, но я не могла его отпустить. Хотя я и сумела убедить его тогда остаться, он остается непреклонным в своем желании жить отдельно. Помимо него я общаюсь только со своей матерью, я вижусь с ней каждое воскресенье, но я все время очень нервничаю, что он воспользуется моим отсутствием и начнет с кем-то встречаться. Я всегда старалась поддерживать себя в форме, чтобы выглядеть моложе. Наши дни и ночи такие насыщенные.

В пятнадцать лет он начал писать стихи, такие страстные и взрослые, что я боялась, что учителя прочтут их и догадаются о наших истинных отношениях. Он всегда читал мне свои стихи, но в последнее время перестал мне их показывать. Я просмотрела его бумаги и обнаружила, что теперь он пишет горькие саркастические стихи, полные желания мести. Он даже втайне разработал очень хитрый план, как избавиться от меня. Мне на это наплевать. Я уже сказала ему: если он меня бросит, я покончу с собой. Без него моя жизнь теряет всякий смысл».

Мне не сразу удалось восстановить терапевтическую нейтральность, настолько яркие и смешанные чувства вызвал у меня рассказ этой женщины. Я пыталась понять, как мне следует отреагировать на ее сильную боль, одиночество и беспомощность. Я представила ее себе семилетней девочкой, только что потерявшей отца: должно быть, ее захлестывали противоречивые чувства, сначала, наверное, это был ужасный шок, онемение, а потом — восторг от того, что теперь все внимание матери полностью поглощено ею. Ее мать застряла в патологическом горевании, чрезмерно полагаясь на отрицание и изоляцию. Девочке не позволялось открыто горевать по отцу, ведь она не хотела расстраивать мать. Однако ей так нравилось быть единственным объектом неусыпной заботы матери, что, наверное, она должна была чувствовать вину за смерть отца. Они обе создали замкнутый круг, который оказался разорванным, когда девочка достигла зрелости. Именно тогда мать почувствовала угрозу их близким отношениям, а дочь стала задыхаться от этой чрезмерной близости (в которой, вероятно, присутствовал инцестуозный оттенок). Вполне вероятно, что у моей пациентки стали возникать фантазии об убийстве матери, и она решила, что единственным выходом для нее будет сбежать: отсюда ее маниакальный гетеросексуальный поступок, выразившийся в слишком раннем замужестве.

Возможно, у нее были сексуальные проблемы с мужем и она чувствовала недовольство из-за разрыва с матерью и груза обязанностей, связанных с ее собственным материнством. И в этот момент она снова столкнулась с внезапной смертью и оказалась в том же положении, в каком в свое время была ее собственная мать. Только на этот раз она контролировала ситуацию. Так же, как и ее мать, она была неспособна проделать работу горя и прибегла к привычной маниакальной реакции, создав идеальные отношения с собственным ребенком. Была ли она обречена поступить со своим сыном так, как когда-то поступили с ней, или она могла избежать этой участи? Было ли в ее силах дать ему какое-то личное пространство, позволить ему повзрослеть и жить своей собственной жизнью? Или же она должна была оказаться изобретательнее своей матери и дать мальчику такое удовлетворение, чтобы ему было трудно, почти невозможно, ее покинуть? У нее был выбор из двух вариантов, точнее, она видела всего два выхода: вернуться назад к матери или превратить сына в своего будущего партнера. И она без раздумий выбрала второй вариант. Я должна была напомнить себе, что у этой женщины в силу ее предыстории и в силу отсутствия доступных внешних и внутренних ресурсов просто не было возможности найти какое-то иное решение. Она оказалась в ловушке: она чувствовала, что у нее просто нет выбора. Можно ли ее считать первертной матерью, если она использовала своего сына в качестве сексуального партнера? Я думаю, что она скорее была первертной жертвой. Будучи жертвой, она впоследствии стала мучителем, воспользовавшись своей властью для того, чтобы сделать сына единственным источником сексуального удовлетворения.

Я прониклась большим состраданием к этой пациентке, сочувствием ее беде, растянувшейся на три поколения, и вспомнила проницательное наблюдение Шенгольда: «Я обнаружил, что супервизанты в основном лучше отслеживают в контрпереносе склонность винить родителей, чем склонность их жалеть. Потребность терапевта (несмотря на рациональное принятие) прибегать к отрицанию в случае разрушительного родительского поведения столь же интенсивна и неоднозначна, как и схожая потребность отрицать эдипов комплекс» (Shengold 1979, р. 554, курс. Э. У.). Но с тех пор я думаю, как бы я отреагировала, будь я мужчиной. Должна признать, что моя первоначальная реакция смятения и обескураженности была связана с тем, что мужская составляющая во мне была в ярости. Но, будь я мужчиной, отреагировала ли бы я сильнее? Может быть, я тогда идентифицировалась бы с сыном, полным ярости из-за возмутительного поведения этой женщины?

Это подводит меня к вопросу об одном феномене контрпереноса, с которым мне приходится сталкиваться в моей повседневной профессиональной деятельности: как наша гендерная принадлежность определяет нашу реакцию на ярко выраженную психопатологию наших пациентов. Пациенты, страдающие от гендерной дисфории, часто испытывают сильные чувства по поводу «пола» диагноста или терапевта. Опираясь на записи сессий, я также сделала наблюдение, что одни и те же пациенты говорят разные вещи в зависимости от гендерной принадлежности диагноста. Эта разница — следствие не только переноса, но также и того, как мы, терапевты, реагируем на рассказы пациентов и интерпретируем их страдания. Ганзарейн и Бушель (Ganzarain & Buchele 1986) рассказывают о своем опыте работы ко-терапевтами с группой взрослых пациентов, переживших инцест. Смелые и содержательные комментарии этих авторов дают нам бесценную возможность узнать о чувствах, возникавших в их контрпереносе по отношению к этим пациентам: недоверие, острое любопытство, сексуальные фантазии и желание спасти. Будучи терапевтом-мужчиной и терапевтом-женщиной, они сравнивали свои эмоциональные отклики на взаимодействие с пациентами и обсуждали, как именно эти отклики могут быть связаны с гендерной принадлежностью терапевта. Они также отмечают, что в психоаналитической литературе этот вопрос практически никогда не обсуждается.

Разумеется, это не означает, что та или иная гендерная принадлежность дает преимущество при работе с пациентами, столкнувшимися с инцестом в качестве жертв или насильников, но мы обязаны отдавать себе отчет в разнице между нашими реакциями при оценке и лечении этих людей. Это в свою очередь поможет нам лучше понять, насколько по-разному общество реагирует на проблемы наших пациентов, мужчин и женщин, переживших сексуальное насилие.

Рассуждения Шенгольда о том, почему инцест между матерью и сыном встречается гораздо реже, чем инцест между отцом и дочерью, как мне кажется, дают нам свежий взгляд на проблему. Он задается вопросом: «Возможно, все дело в том, что большинство психиатров — мужчины, сталкивающиеся с сильным сопротивлением, которое мешает им обнаружить или обнародовать случаи, когда запретное мужское эдипальное желание получает реальное осуществление?» (Shengold 1980, р. 462). Он откровенно говорит о внутренней борьбе в процессе размышлений над этой статьей, задуманной с тем, чтобы преодолеть свое собственное сопротивление, связанное влиянием такого отношения.