Эстела Уэллдон – Мать. Мадонна. Блудница. Идеализация и обесценивание материнства (страница 23)
Когда женщины становятся матерями, мы можем обнаружить у них некоторые психодинамические основания, встречающиеся при перверсиях. Способность женщины к продолжению рода — то есть беременеть и вынашивать ребенка в собственном теле — обеспечивает ей те же самые эмоциональные особенности в ее объектных отношениях, которые в преувеличенной и крайне искаженной форме можно встретить в первертных отношениях. К ним относятся желание поглотить другого человека, дегуманизировать объект, вторгнуться и получить полный контроль над Другим и слиться с ним.
Не странно ли, что в то время как Эдип, Кориолан и Гамлет часто становятся предметом глубокого анализа, Иокасте, Волумнии и Гертруде уделялось так мало внимания? Они являют собой самые известные литературные примеры нарушенного материнства, матерей, которые эксплуатируют и злоупотребляют властью над своими сыновьями. До сих пор литература (за некоторыми исключениями, среди которых «Преступления Иокасты» Стюарта [Stewart 1961]) была занята исключительно пониманием психопатологии сыновей.
Другой пример из литературы — Медея — иллюстрирует не только власть матери, но и то, как «биологические часы» определяют поведение женщины. Медея умна, любима и находится у власти. Когда она резко и неожиданно лишается всего этого, то обнаруживает единственную власть, оставшуюся ей: своих детей, которые и становятся объектом мести их отцу Ясону. Когда он решает оставить ее ради более молодой и влиятельной женщины, Медея вынашивает тонкий расчетливый план, нацеленный на то, чтобы причинить как можно больше боли Ясону, — убить их детей. Она считает свои действия вполне оправданными — настолько сильны ее мучения в ужасной ситуации, и она совершает страшное деяние в течение суток.
Подводя итоги, можно сказать, что материнство как перверсия проявляется в виде поломки внутренних психических структур, в результате чего мать чувствует себя не только эмоционально неспособной справляться с огромными психологическими и физическими требованиями ее ребенка, но также бессильной и беспомощной получить удовлетворение из других источников. Окружающий мир видится ей как место, где ей негде искать помощи и поддержки. Именно тогда она прибегает к неподобающему и первертному поведению, что, в свою очередь, заставляет ее чувствовать свою беспомощность. Одновременно, как это ни парадоксально, она считает свое первертное поведение единственной властью, доступной ей по праву распоряжаться эмоциональным и физическим состоянием ребенка. Таким образом, первертное материнство следует рассматривать как результат эмоциональной нестабильности и недостаточной индивидуации, которые охватывают по меньшей мере три поколения. Однако еще одна сторона этой проблемы связана с обществом. В нашей культуре поддерживается представление об абсолютном владении матери своим ребенком, чем мы и поощряем указанные намерения первертной матери. Слепо прославляя материнство и не замечая того факта, что некоторые матери могут поступать первертно, мы не помогаем ни первертной матери, ни ее детям, ни обществу в целом. В следующей главе я покажу это на конкретных примерах, а затем перейду к их обсуждению, сделав акцент на ожиданиях и установках по отношению к позиции женщины со стороны общества.
ГЛАВА ПЯТАЯ.
Матери, совершающие инцест: ребенок-заместитель
Насколько чаще, чем нам кажется, матери совершают инцест? Насколько чаще, чем мы можем представить себе, это происходит по инициативе матери? Можно ли сказать, что наша идеализация материнства препятствует нашему восприятию такого рода проблем? Конечно, можно: вот почему мы упускаем из виду ответственность Иокасты в исходной Эдиповой ситуации. Ее случай — важнейший случай инцеста.
Мы всегда склонны больше винить Эдипа, нежели его мать. Всю ответственность мы возлагаем на ребенка-мальчика, отсюда, соответственно, и вытекает вся дальнейшая концепция эдипова комплекса: мы по умолчанию считаем, что Эдип бессознательно «знал», что это его мать, и поступил как перверт, женившись на ней. Но на самом деле у Иокасты было куда больше возможностей признать, вполне осознанно, в Эдипе своего сына, чем у него — признать в ней свою мать. Она единственная знала, что Эдип, возможно, выжил; Лай считал, что ребенок погиб. Почему же мы не признаем ее преимущественную, если не полную, ответственность за осуществление ее собственных инцестуозных желаний? Ведь если она и не была первертом сама, то во всяком случае была тесно связана с безусловным первертом — своим мужем Лаем, гомосексуалистом и педофилом, который именно поэтому и не хотел детей. Она не только вышла за него замуж, добровольно став жертвой первертных отношений (клиническая аналогия опять-таки уместна), но и с помощью хитрости — напоив его допьяна — забеременела от него. Таким образом, она уже тогда приобрела власть над своим будущим ребенком, что приведет ее к тому, чтобы отказаться от него после родов. Она уже тогда, вероятно, бессознательно понимала, что она — или, вернее, он, ее дитя, — будет стремиться восстановить утраченные отношения и ее материнская власть будет впоследствии заменена еще более желанной для нее инцестуозной властью.
Ученым не стоило изобретать комплекс Электры как аналог эдипова комплекса: ведь у нас уже есть Иокаста. Похоже, существует устойчивая тенденция видеть в женщине слабый пол, всегда жертву, а не инициатора сексуального насилия. Женщин всегда считали неспособными осуществлять свои первертные сексуальные желания, а мальчики (юноши) признавались единственными, кто разыгрывает свои сексуальные фантазии. Я считаю, что большинство теорий женского сексуального развития вытекают из ложных предпосылок, отчасти потому, что в основе их лежит потребность в образе извечной «матери-земли» — идеализируемой или даже обожествляемой женщины, на чьи грехи и проступки мы попросту закрываем глаза. Ее изображают бессильной перед лицом непростой зависти к пенису или же, в соответствии с современными феминистскими идеями, жертвой социальных отношений, даже как заслуживающую пренебрежения, поскольку она менее значима, чем мужчина. Похоже, все мы стали безмолвными соучастниками системы отношений, в которой женщины, с какой стороны на них ни погляди, либо полностью лишены власти, либо являются сексуальными объектами и жертвами мужчин. Мы не наделяем их ни малейшей ответственностью за их собственные уникальные функции, связанные на глубинном уровне с плодовитостью и материнством, — функции, способные время от времени проявляться в первертном ключе. Почему именно Иокаста, когда ей и Эдипу открываются все обстоятельства их инцестуозной связи, немедленно совершает самоубийство? Очевидно, что Эдип не способен сразу понять, что произошло; Иокаста куда ближе к осознанию.
Какое-то время назад я консультировала за границей пациентку, которая знала о моем особом интересе к женщинам, оказавшимся в затруднительном положении. Я думаю, она выбрала меня, потому что не могла больше выносить обуревавшую ее тревогу, и то обстоятельство, что я жила далеко, придавало ей дополнительную уверенность в конфиденциальности.
Эта тридцативосьмилетняя женщина, очень молодо выглядящая, привлекательная, элегантная и подтянутая, нашла в себе силы — хотя давалось ей это очень непросто и с большой болью — рассказать о своей беде. Она отметила, что для нее важно, что я женщина: именно поэтому она решилась поведать мне свою ужасную тайну, с которой жила уже много лет. Возможно, добавила она, я сумею понять ее или хотя бы с сочувствием отнестись к ее рассказу.
Поначалу было трудно понять, в чем причина ее беспокойства. Она с тревогой рассказывала о том, что ее сын в двадцать один год решил жить отдельно. То, что поначалу выглядело как искренняя заинтересованность в благополучии сына, на поверку оказалось глубоким отчаянием: она была в ужасе, что останется одна, и считала, что жизнь ее кончена.
Она рассказала мне о себе:
«Я росла, как в раю, мне ни в чем не было отказа. Родители обожали меня. Но когда мне было семь лет, отец неожиданно умер, а мать замкнулась от мира и полностью, без остатка посвятила себя мне. Я стала объектом ее обожания и беспредельной преданности. Поначалу мне это очень нравилось, но постепенно я начала осознавать, что задыхаюсь в этой атмосфере и остановилась в своем развитии. Мне не позволялось ходить в школу и заводить друзей. Я пыталась бороться с таким вмешательством в мою жизнь, но все было бесполезно. Мать следила за всем, что я делаю. У меня даже возникло чувство, что она может проникать в мои мысли и сны. Если я задерживалась в ванной, она входила туда, очень странно смотрела на меня и задавала множество интимных вопросов. Я думаю, она хотела влезть мне в голову, настолько сильным было ее вмешательство. Когда я достигла подросткового возраста и у меня начались месячные, все стало еще хуже. В первый раз она в ужасе отшатнулась от меня, как будто я вдруг превратилась в отвратительного пришельца с другой планеты, а потом стала пугать меня всяческими опасностями, которые исходят от этих странных мужчин. Она говорила, что они помешаны на грязных вещах, связанных с сексом. Мать не могла перенести того, что я превращаюсь в молодую женщину. Из дома мы выходили только по воскресеньям, в церковь, и мать превращалась в дикого зверя — она следила за всеми, кто пытался подойти ко мне. Она сама была привлекательной женщиной, но очень строгой, получившей суровое религиозное воспитание. Мы никого не приглашали к себе домой и сами никуда не ходили, разве что по случаю церковных праздников, когда нас приглашали к себе наши родственники. В один из таких визитов я познакомилась с симпатичным и приятным молодым человеком и тут же влюбилась в него — а может быть, я просто увидела возможность вырваться из дома. Мне было шестнадцать, когда я вышла за него замуж и сразу же забеременела.