Эстела Уэллдон – Мать. Мадонна. Блудница. Идеализация и обесценивание материнства (страница 26)
Как-то раз одна из ее жертв, женщина старше ее, пришла в ярость и ударила ее. Моя пациентка изумилась собственной реакции: она испытала сильное удовольствие и сексуальное возбуждение. Очень быстро она поняла, что больше всего хочет от женщин, олицетворявших для нее «материнскую фигуру»: чтобы они либо стимулировали ее посредством мастурбации, либо шлепали по ягодицам. В сопроводительном письме при направлении на лечение ко мне было сказано, что ее действия, скорее всего, были вызваны мазохистическими, а не сексуальными потребностями. У нее никогда не было близких эмоциональных или физических отношений, ни с мужчинами, ни с женщинами. Начиная с восьми лет, она жила в разных учреждениях — как ученица, стажер, работница или пациентка стационара.
Было несложно поверить в ее рассказ о том, что мать стимулировала ее посредством мастурбации с самого раннего возраста, когда девочка была расстроена или не хотела засыпать; эти слова подтвердились после разговора с ее матерью. Мать мастурбировала не только эту девочку, но и остальных своих четверых детей. По словам матери, «это было проще, чем давать им соску». Она сказала, что тогда у нее была депрессия: она была несчастна в браке с человеком, который пил и постоянно ее избивал. Она также призналась, что эти действия в отношении детей вызывали у нее невероятное чувство покоя и эйфории. Кроме того, только таким образом она сама могла заснуть. Никаких психотических черт у нее не обнаружилось.
Моя пациентка, как и все первертные пациенты, использовала расщепление, проективную идентификацию и сексуализацию как средство спасения, помогавшее ей выживать в мире. Она выработала маниакальные защиты в попытке справиться со своей глубокой, хронической и скрытой депрессией, возникшей в результате интенсивной депривации в детстве, когда ее вынуждали быть частью или продолжением материнского тела, существующим только для того, чтобы доставлять матери нарциссическое или сексуальное удовлетворение. Она в буквальном смысле была «всего лишь» тем, что располагалось у нее между ног, тем, что мать трогала, ласкала или терла: когда пациентке хотелось плакать, она успокаивала себя только таким образом. Все, что от нее требовалось в этой жизни, — лишь реагировать на это непрерывное, повторяющееся движение. И в этом она не была одинока: все ее братья и сестры прошли через это вместе с ней. Позже она научилась выживать в коллективе, поняв, что закон олицетворял собой директор школы, независимость или самоутверждение не поощрялись и что следует держаться незаметно в группе сверстников. Следующим шагом в развитии этой стратегии стало увлечение директором, которая могла бы использовать ее так же, как использовала мать. Она предлагала себя в качестве сакральной жертвы ради всеобщей гармонии.
Шокируя своих жертв, она надеялась, что обладавшие властью женщины — символические матери — отреагируют иначе, чем ее собственная мать, которая использовала ее в качестве частичного объекта; при этом она стремилась довести их до крайности, испытывая на прочность. Донимая их письмами, звонками и визитами на дом, вторжением в интимное личное пространство, она демонстрировала сильную проективную идентификацию с матерью, вторгавшейся в ее личное пространство, ее интимные части тела. Она видела оправдание своим действиям в том, что то же самое проделывалось с ней самой. Она теперь стала агрессором; она даже сама признавала, что поступает скверно, но ничего не могла с этим поделать.
Таким образом, как это обычно и бывает, за ее первертными действиями скрывалась надежда на волшебный счастливый исход. Она мечтала освободиться от своего травматического детского опыта, но в то же время ее действия были настолько пропитаны первертной психопатологией, которая передалась ей от матери, что она также была охвачена жаждой мести. В ее внутреннем мире никогда не было места эмоциональным отношениям.
Интересно, что ее эксгибиционизм лишь по виду напоминал аналогичное «сверкание гениталями» у мужчин, но на самом деле отличался от него. Хорошо известно, что мужчины-эксгибиционисты демонстрируют гениталии только женщинам, причем абсолютно незнакомым, тогда как моя пациентка обнажалась только перед женщинами, к которым чувствовала сильную привязанность. Это еще один пример примечательных гендерных различий (см. Главу 2).
Еще одна пациентка была направлена ко мне из-за целого ряда проблем, в том числе сильнейшего отвращения, которое она испытывала даже при мысли о том, что кто-то может до нее дотронуться сколь угодно невинным образом. Сама идея сексуальных отношений была для нее совершенно непереносима; ее тошнило от одного вида людей, прикасавшихся другу к другу. Кроме того, ее преследовали в высшей степени навязчивые суицидальные побуждения, из-за чего она часто не могла встать с постели. У нее было тяжелое нарушение пищевого поведения: периоды голодания сменялись периодами обжорства, вплоть до рвоты. Во время еды ее иногда посещали навязчивые образы, например, ей внезапно казалось, что она ест не грейпфрут, а мозги своей умершей матери или еще другие части ее тела, что приводило к рвоте, помогавшей ей исторгнуть из себя мертвую плоть. Она считала себя очень уродливой и толстой (на самом деле она была необыкновенно привлекательна). Иногда она часами мастурбировала, чаще всего после рвоты. Мастурбация вызывала у нее глубокое отвращение. Часто она испытывала сильнейший страх общения с другими людьми, что привело к тому, что она была не в состоянии регулярно ходить на работу.
Она была единственным ребенком в неудавшемся браке, в котором мать в одиночку воспитывала ее с раннего детства. Мать до такой степени вторгалась в ее жизнь, что никогда не оставляла ее одну. Пациентка говорила о себе, что ее не существует, «я всего лишь часть моей матери», она была неспособна принимать самостоятельные решения. Она ненавидела свои ноги, потому что они были точь-в-точь, как у матери (или же они были ногами ее матери?) У нее сохранились очень яркие воспоминания о том, как мать приходила к ней в постель по ночам, много плакала и требовала у дочери обещания, что та никогда ее не бросит. Вымолив у дочери такое обещание, она «в награду» всюду ее трогала, особенно ее бедра, что очень возбуждало девочку. И так происходило каждую ночь.
Крамер приходит к выводу, что инцестуозные матери не оставляют своим детям не малейшего шанса на индивидуацию. (Вполне возможно, «комплекс Иокасты» не получил признания еще и по этой причине, ведь Иокаста отказалась от Эдипа сразу после его рождения). Крамер считает, что «материнский инцест происходит вовсе не по недоразумению: это намеренные повторяющиеся действия матери, направленные на стимуляцию ребенка для своего собственного удовлетворения. Ребенок при этом может быть как мальчиком, так и девочкой» (Kramer 1980, р. 328). Я полагаю, что в этом определении, которое Крамер дает «материнскому инцесту», она фактически описывает женскую перверсию.
В описаниях, приведенных выше, уже отмечались такие особенности, характеризующие перверсию как повторение и компульсивное сексуальное удовлетворение посредством сведения целостного объекта к частичному. Другая характеристика — дегуманизация, о чем идет речь в следующем отрывке из работы Крамер: «Я могу предположить, что они [инцестуозные матери] не способны получать сексуальное наслаждение от своих собственных гениталий, поэтому они стимулируют посредством мастурбации гениталии своих детей, не прошедших сепарации и индивидуации и представляющих для матери всего лишь дегуманизированное продолжение ее собственного тела» (
Мои клинические наблюдения подтверждают наличие этого предрассудка. Много раз всевозможные инстанции и организации демонстрировали беспокойство, граничащее с паникой, направляя ко мне пациентов-мужчин, совершивших сексуальное насилие. Это резко контрастирует с тем, как те же инстанции зачастую отказывались принимать всерьез женщин-пациенток. Те немногие женщины, которые в конце концов попадают ко мне на лечение, надеются найти терапевта, который готов сделать усилие, чтобы понять их ощущение чрезмерной эмоциональной и физической близости к своему ребенку, будь то мальчик или девочка. Я замечала, что матерям легче рассказывать об инцестуозных чувствах и действиях в отношении дочерей, нежели сыновей. В последнем случае такая информация появляется гораздо позже, причем обычно в рассказе самих сыновей.