Эсмира Исмаилова – Тайны Стамбула: любовь и рецепты старого города (страница 74)
– Граф Плещеев собственной персоной! – соблюдая великосветский церемониал, заявила я и сделала шаг навстречу давнему знакомому, который был потомком белоэмигрантской интеллигенции.
Еще год назад случай свел нас на прекрасной Гранд-рю-де-Пера, где когда-то вершились судьбы былой русской аристократии до ее последнего исхода в Европу. Это долгая история, рассказываемая мною так часто, что теперь, пожалуй, стоит ее опустить и сосредоточиться на графе, который промышлял прогулками по Стамбулу, рассказывая его тайны за довольно скромное вознаграждение: благородная «голубая кровь» все еще текла в жилах этого тучного господина.
– Какими судьбами?! – он громыхал очаровательным басом, каким, должно быть, говорили в девятнадцатом веке русские баре, расквартированные гусары и прочие серьезные господа. Для такого богемного тембра больше подошли бы холлы легендарного отеля «Пера Палас» или уютный зал нестареющего ресторана «Rejans», нежели скромная обитель Мадам с бабеттой, странным образом съехавшей набекрень, что, впрочем, ничуть не портило ее обладательницу, а лишь придавало дополнительного шарма.
– Вот это встреча! Решили заглянуть в наш кладезь? Правильно, здесь есть достойные вещицы. – И он манерно пригладил поистрепавшиеся борта вельветового пиджака баклажанового цвета. С момента последней встречи «баклажан» заметно подвыцвел и теперь более походил на увядшую сирень с едва заметными вкраплениями кофейных пятен на лоснящихся лацканах.
Плещеев был мил и очарователен, а главное, говорил по-русски, что было своего рода терапией в это гнусное время январского дождливого беспредела. Едва ли не теряя равновесие от резко понизившегося давления, я старалась держаться стойко, хотя воздуха в этом нафталиновом раю определенно было недостаточно для полноценного дыхания.
– Да вам нехорошо, – заволновался граф, заглядывая все еще влажным лицом в мое. Капли дрожали в его пушистых белесых бровях, и мне пришло в голову, что это первый светловолосый мужчина, повстречавшийся за последний год. Жгучие турецкие мачо, томно слонявшиеся по улицам, призывно глядевшие с рекламных щитов, всевозможных экранов и даже из крохотных окошек ресторанов с едой навынос, набили оскомину и уже совершенно не казались чем-то особенным.
А вот граф, обладавший уникальной для этих мест белобрысостью, был этакой диковинкой, изюминкой или даже вишенкой на торте.
– Я снимаю квартиру у Мадам над магазином. Позвольте пригласить вас зайти. Думается, вам нужно прийти в себя и согреться.
Сраженная наповал тактичностью и манерами исчезающего сословия, я приняла предложение, взяв слово с Эмель, что она поднимется к нам сразу, как только завершит примерку. Мадам изобразила кокетливый взгляд, и бабетта закачалась из стороны в сторону в такт ее участившемуся сердцебиению. Старые женщины любят компрометирующие моменты. Однако мой случай не сулил ей ничего пикантного в стиле адюльтера или еще чего-то в духе газетных колонок «Вы не поверите!», которые все еще пользовались популярностью у старожилов этого вечного города.
Квартирка Плещеева оказалась крохотной каморкой, старательно вымытой и наполненной милыми безделушками, на какие только может быть способен мужчина с тонким вкусом и чутким сердцем.
– Так, вы присаживайтесь на софу, а я немного похлопочу на кухне. – Кухней он называл небольшой аппендикс единственной комнаты, которая была и гостиной, и столовой, и элегантным будуаром. – Вам нужно выпить горячего кофе, и вы тут же встанете на ноги, – бормотал он под нос, взволнованно раскрывая один за другим шкафчики и шуфлядки. Было заметно, что гости нечасто радуют эту скромную обитель своим присутствием, поэтому хозяин изо всех сил старался насладиться столь редким моментом и оттого был чрезвычайно галантным и вежливым.
– Моя покойная маман, урожденная Понятовская, пила этот кофе каждый раз, когда ее мучили мигрени. Главное – припомнить рецепт. – И он потянулся за медной джезвой, далеко заставленной на навесной полке.
– Турецкий кофе? – решила угадать я, приметив турку.
– Не совсем! Это османский кофе по-русски. Знаю, звучит как оксюморон, однако в нашем доме его называли именно так и пили исключительно женщины. Маман часто говорила, что всего лишь одна чашка в день спасает ее от мигрени и голода. А это для женщин ценность… Но мне ли вам рассказывать?
– От голода? То есть после этого кофе не хочется есть?
– Очевидно, желание пропадает… Напиток калориен и полон питательных веществ.
– А у вас не сохранилось фотографии вашей мамы?
– Конечно, с радостью познакомлю вас. Жаль, что заочно, но, как говорится, «се ля ви»…
Он ловким движением, совершенно не подходившим к его грузным формам, подхватил книгу с небольшого столика у дивана и, бережно раскрыв ее на нужной странице, выудил старое фото. Две женщины и крохотный малыш на руках одной из них: вздернутый нос мальчишки не оставлял никаких сомнений, что передо мной был сам граф в далеком детстве, а женщина, державшая его, очевидно, его матерью.
– Ваша мама была красавицей, – любуясь, протянула я. Женщина на фото и впрямь обладала внешностью актрисы середины прошлого века: тонкие брови и уложенные по последней моде волосы, а главное, осиная талия, от которой невозможно было оторвать глаз.
– Мама ушла рано, как, впрочем, все лучшие люди… А такие, как я, топчут узкие тротуары без зазрения совести…
– Не говорите так о себе. Не будь вас, кто бы меня обогрел и напоил кофе?
– Ах да, кофе! – всполошился Плещеев и бросился к одноконфорочной плитке в самом углу комнаты. – Сию минуту, я такой нерасторопный…
Нерасторопный… Кто-нибудь еще использует это замечательное слово? В нем скромность и самокритичность – черты истинного аристократа.
Улыбнувшись очаровательному хозяину, я принялась изучать фотографию, пытаясь найти скрытые опознавательные знаки, какие обычно ищут любители старины в антикварных лавках. И, что удивительно, нередко находят. У нижней кромки подвыцветший штамп фотоателье «Sebah & Joaillier». Когда-то эта мастерская гремела на весь мир открытками с необычными видами Константинополя. Они разлетались огромными тиражами по ориенталистской Европе, ищущей вдохновения в ярких шелках и тонких ароматах причудливого Востока.
Плещеев пребывал в очевидном волнении, так как постоянно путал ложки с вилками, сахар с солью и начинал приготовление напитка уже в третий раз, так что пришлось прийти ему на помощь.
– Простите, так всегда, когда я вспоминаю о маме, – обреченно произнес этот большой человек, остававшийся в глубине души полнейшим ребенком. Он напомнил детский сад, в котором трехлетние новобранцы стоят у окон и, сопливые, ищут в прохожих любимых мам.
– Так мы приступим наконец к обещанному кофеварению? – попыталась я взбодрить хозяина, и, шаркнув ножкой, он незамедлительно принялся за дело.
декламировал Кюхельбекера[367] мой стеснительный друг, а я, затаив дыхание, внимала каждому движению, каждому порыву – и скоро небольшая квартирка наполнилась чарующим ароматом кофе, рецепт которого был не просто непостижим, но даже абсурден. Пока джезва медленно прогревалась на крохотном огоньке, граф принялся заваривать чай.
– А это уже совсем наш русский обычай, – гостеприимно протянул он. – Сейчас поставим вас на ноги кофием, а уж потом и по чайку. У меня для этого дела припасена замечательная бульотка, привезенная прабабкой из России. Присмотритесь, внизу видите вензель в виде буквы «П»? Это наш, фамильный…
Серебряная бульотка – неизменный атрибут русской аристократии, отказавшейся от простонародных самоваров и отдавшейся во власть небольших самонагреваемых приборов.
– Правда, бульотка моя – эгоист. Впрочем, как и прабабка, что ее привезла…
– Почему эгоист? – Удерживаться больше от вопросов не было сил.
– Эгоист означает маленький, как бы рассчитанный только на одного питока, будто других и нет… Вот нас ведь двое, а старая графиня этого не учла, – с обидой произнес мой необычный друг.
– Вероятно, бежали впопыхах, брали необходимое, малогабаритное…
– Да-да, именно поэтому она привезла с собой несколько сотен нарядов, а вот коллекцию передвижников со стен снять позабыла. Рассказывали, Петра Николаевича она шокировала багажом!
– Простите, а Петр Николаевич – это кто?
– Ну как же? – удивился граф так, будто я забыла имя собственного мужа или президента Турции на худой конец. – Врангель[368], конечно…
– Ах, да… – попыталась я сгладить собственную недогадливость красноречивым междометием, а в это время граф подмешал к кофе странного вида порошок.
– Это «yabanı hindiba». Уж не помню, как будет по-русски. – И он протянул баночку с коричневой специей. В нос ударил до боли знакомый запах из детства. Определенно, мы пили это в саду. Название крутилось на языке, и я полезла в телефон за помощью, которую благословенный интернет всегда готов оказать.
– Ну конечно, цикорий! – Вспомнить позабытое слово – непередаваемое удовольствие, сродни краткосрочному возвращению на родину.
– Да-да, именно цикорий. Матушка считала, что он полезен для обмена веществ, выводит токсины и что именно этому секретному ингредиенту она обязана тонкой талией, на которую вы обратили внимание. До последних дней она носила то платье, в котором снялась для фото. Оно было залатано всеми мыслимыми и немыслимыми способами, но она всегда твердила: «Это моя связь с Россией». Так-то…