Эсмира Исмаилова – Тайны Стамбула: любовь и рецепты старого города (страница 72)

Откуда эта пожилая женщина, походившая на экспонат Музея мадам Тюссо, расположившегося на любимой улице Гранд-рю-де-Пера, названной теперь совершенно казенным словом Истикляль[361], настолько хорошо осведомлена о сортах и купажах горячительных напитков? С недоумением глядя в ее блестящие глаза, я сжимала картонный стаканчик в ладонях, пытаясь согреться не только изнутри.

– Не думала, что стамбулки разбираются в вине…

– О, как много ты о нас еще не знаешь… Просто мы не станем, как француженки, кричать на каждом шагу о том, какие мы пьянчужки… – И она смешно захихикала, точь-в-точь как подросток, впервые попробовавший на Новый год шампанского.

Мне действительно и в голову не приходило, что местные женщины питают слабость к винам, да еще и к местным. Конечно, я обращала внимание на стройные ряды темных бутылок в супермаркетах, но никогда не сопоставляла их с женским полом. Ракы – да, пьют многие, но вино? Откуда мне было знать?

– Я скажу тебе больше, – не успокаивалась моя очаровательная знакомая, которой стаканчика согревающего напитка было более чем достаточно. – Мы вообще похожи на француженок! И знаешь, чем? Шармом!.. – артистично протянула она, и я засмеялась, ибо Авигея была далека от идеалов красоты в общепринятом понимании. Кроме того, миф о привлекательности француженок, казалось, не развенчал лишь ленивый…

– Мы страшненькие, – почти шепотом произнесла она и шмыгнула носом. – Женщины в Стамбуле совершенно некрасивые! Ну посмотри, какие грубые черты, – и она принялась кивать в сторону стоявших рядом девушек в спортивных трико и коротких куртках. Все они были высокими, стройными… Однако до лиц я добраться не успела, так как чудаковатая старушка тянула уже в гору по узкому переулку.

– Я тебя кое с кем познакомлю сейчас, – тараторила она.

К знакомству я была совершенно не готова: растянутую толстовку под вымокшей курткой никак нельзя было никому показывать, иначе я окончательно потеряла бы веру в свою привлекательность. Однако Авигея упорно поднималась по маленькой улочке, шедшей вдоль старой каменной изгороди. Наконец мы поравнялись с большими воротами, в которые моя спутница прошмыгнула так быстро, что я даже не успела прочесть вывески у входа. Однако это было и ни к чему, так как через минуту я уже четко понимала, что это за место. Мы стояли посреди старинного кладбища, увитого диким плющом. Он покрывал сваленные грудой камни, побелевшие надгробия, узкие, терявшиеся среди корней деревьев тропинки; казалось, постой мы еще немного на одном месте, и этот вечнозеленый кустарник окутает и наши ноги.

– Не пугайся, милая, – заговорила Авигея. Она моментально протрезвела и совершенно ровной походкой быстро следовала вглубь широкой аллеи, которая тянулась далеко вперед. – Это кладбище Ашиян, одно из самых красивых. Здесь покоятся очень уважаемые люди: оттоманские паши, писатели… Вон там, слева от входа, могила великого Танпынара. Ну, ты ведь слышала?

Сложно представить себе человека, который пробыл более месяца в Стамбуле и не слышал имени его великого писателя Ахмеда Хамди Танпынара[362]. Это так же нелепо, как не знать в России о Пушкине или о Байроне в Англии.

– Да, я как раз собираюсь начать читать его роман «Спокойствие».

Книга была только переведена на русский и требовала немедленного изучения каждым, кто хоть как-то мечтал приблизиться к турецко-османской литературе.

– «Спокойствие»?! – И Авигея звучно сплюнула, после чего тут же попросила прощения у Аллаха за неподобающее поведение в священном месте. – Бедный Танпынар наверняка в гробу перевернулся не один раз от такого перевода! Книга называется «Huzur», и никакое это не спокойствие. Это слишком просто! «Хузур» – даже не безмятежность, глубже… – И она начала мучительно искать нужное слово. Как понятны были эти муки мне, находящейся в вечном поиске правильной фразы – тонкой и точной…

– Нашла! – вдруг довольно закричала старушка Авигея и покосилась на домик смотрителя, после чего тихо произнесла: – Равновесие… Роман о душевном равновесии, которое мы ищем всю свою жизнь. Вот как нужно было называть книгу…

Прогулки по кладбищам никогда не пугали стамбульцев. Некрополи, основанные еще в античности, занимали большие площади среди центральных улиц и ни в коем случае не влияли на цены на недвижимость рядом – если только в сторону повышения. Кладбища пересекали жилые кварталы и игровые площадки, выходили фасадами на дорогие особняки и бизнес-центры высотой в десятки этажей. Здесь никого не спугнуть сказками об оживших мертвецах: местные ни капли не боятся удручающих ограждений, над которыми возвышаются причудливой формы каменные плиты, видевшие так много, что и представить сложно. Более того, стамбульцы даже любят прогуляться по поросшим мхом дорожкам, посидеть на мраморных парапетах, которым не страшны тысячелетия. Вначале культура такого легкого принятия загробного мира немного смущала, но после я включилась в таинственный квест «угадай, чья могила» и увлеченно бродила среди покосившихся надгробий рядом с такими же ненормальными жителями старого города. И сколько было восторга, когда удавалась обнаружить случайные захоронения неких Дьяконовых и Золоторевых, Митрофановых и Ивановых, погребенных на Rum Ortodoks Mezarlığı[363] напротив торгового центра «Джевахир» в районе Шишли. Выгравированные кириллицей фамилии казались такими родными – возможно, поэтому я увлеченно изучала даты рождения и смерти, прикидывала в уме продолжительность жизни и долго всматривалась в тонкие черты красивых лиц на черно-белых портретиках, бережно инкрустированных в мрамор.

– А вот и тот, с кем я хотела тебя познакомить. Мой любимый поэт! – И она указала на небольшой камень розового цвета, на котором было выведено имя «Орхан Вели» и годы жизни «1914–1950»…

Тридцать шесть лет… Роковой возраст поэтов: будто сговорившись, гении своего времени подгадывали смерть так, что она непременно приходилась на этот возраст. Пушкин, Байрон, Маяковский, Рембо, Хлебников, Хармс и многие другие… К ним можно было бы добавить плеяду талантливейших художников, но так не хочется омрачать эту страницу столь огромным количеством смертей.

– «Закрыв глаза, я слушаю Стамбул…» – прошептала Авигея. – Гениальные строки, написанные прекрасным Орханом Вели! Ты должна непременно прочитать его, причем в оригинале. Поэзию переводить кощунственно!

Подул ветер, и стало нестерпимо холодно, как будто кто-то гнал нас с этой священной земли, охраняющей сон тысяч молчаливых душ.

– В Стамбуле под землей покоится гораздо больше людей, чем ходит по ней. Слишком старый город… – Старушка покопалась в кармане и отыскала обломок простого карандаша. – Возьми и напиши пожелание. Записку оставь у могилы Вели. Он исполняет желания стамбульцев.

Мне стало смешно и неловко одновременно. Наделять человека, давно ушедшего из жизни, совершенно вымышленными чудотворными силами, определенно нечестно. Но Авигея верила и даже начала царапать что-то на обратной стороне чека из супермаркета. Я порылась в кармане и выудила записку, которую, видимо, Амка подбросила сегодня утром. На ней более чем схематично была нарисована я в окружении снежинок. На минутку задумавшись, я наспех черкнула два слова и засунула бумажку под камень.

– Ну вот, теперь можно домой, – кашлянула Авигея и быстро зашагала к выходу.

– Но вы забыли положить свое желание!

– Все мои желания Вели давно исполнил, а это тебе. Дома посмотришь. – Она сунула записку в карман моего пальто и спешно засеменила.

Я едва успевала за ней. Мы прошли еще несколько метров вместе, после чего она как-то странно начала уходить вправо и так и свернула в переулок, даже не попрощавшись. Я окончательно замерзла и с трудом передвигала закоченевшими ногами, однако нужно было проделать весь путь назад до самого Бебека. Почти бегом, под ледяными порывами ветра, я торопилась в теплый уютный дом. Босфор спешил за мной, пытаясь окатить миллионом крохотных брызг, но каждый раз мне удавалось увернуться. Конечно, можно было идти дальше от воды, но эта игра мне безумно нравилась, и я по-прежнему шла у самой кромки, ощущая прилив адреналина и других гормонов, которые в то утро синтезировались с неимоверной скоростью и устраивали полный раздрай в сознании.

Неожиданно в глазах зарябило, и бледные тени запрыгали, как бесплотные медузы в прозрачных водах Эгейского моря. Крохотные снежинки медленно опускались на красный от холода нос и приятно таяли, на мгновение согревая своим колючим прикосновением. В Стамбуле шел снег: густой, пушистый… Редкие люди, встречавшиеся на пути, в недоумении останавливались и с удивлением рассматривали обыкновенное явление природы так, будто им явилось чудо. Как большие дети, они хлопали глазами и выставляли вперед руки, чтобы убедиться, что снег настоящий. Вдруг меня передернуло. В записке, которая теперь лежала под камнем у могилы Орхана Вели, я написала всего два слова: «Хочу снега»…

Дома был настоящий переполох. Амка носилась по комнатам, собирая варежки, шарфы, морковь и прочие атрибуты возни со снегом. Старшая лениво жалась к подушке в обнимку с любимым медведем. Дип жаловался на головную боль в связи с резким падением атмосферного давления, а я, забившись под плед, изучала крохотный чек из супермаркета, на обратной стороне которого кривыми буквами было нацарапано следующее: