Эсмира Исмаилова – Тайны Стамбула: любовь и рецепты старого города (страница 71)

– Yaya! – спокойно сказала она, и мне показалось, что я что-то не расслышала. Какая такая «я-я»? Возможно, это по-гагаузски?

– Yaya означает «пешеход»! Мы, стамбульские женщины, постоянно на ногах. Ходим и ходим, и обуви нам не жалко… В этом секрет – быть пешеходом.

– Но я тоже хожу…

Старушка тихо зашелестела сухеньким смехом:

– Ходьбу нужно любить. Просто передвигать ногами каждый может. А мы это делаем с душой: долго и эмоционально. Эмоции стройнят, знала это?

Конечно же, нет, не знала. И уверена, ни один диетолог мира не подпишется под этой сомнительной теорией.

Гигантский сухогруз под неизвестным мне флагом разразился протяжным гудком. Пронзительная сирена взлетела в небо одиноким порывом и вскоре затихла, потерявшись в тяжелом небе. Чайка собрала крошки и, безразлично крякнув, бросилась догонять сородича, запутавшегося в холодных волнах зимнего пролива.

Одиночество в Стамбуле – особое чувство, которое хотя бы раз окутывает каждого от макушки до кончиков пальцев и держит, пока он или она не начинает по-детски жалостливо сопеть, шмыгая носом.

– Как ты можешь хандрить в мегаполисе?! – иногда поражается моему настрою сестра. Она живет в Лос-Анджелесе, и там их учат носить улыбки, не снимая. – Вокруг миллионы интересных людей! Столько улиц, музеев, торговых центров…

В Стамбуле действительно множество измерений: ты можешь двигаться вперед, направо и налево, можешь подняться на высокий холм и долго наблюдать за кипящей жизнью далеко внизу. А можешь каким-то образом оказаться в месте, где вокруг люди, но они не видят и не слышат тебя – своеобразное межвременье. В нем не холодно и не жарко, никогда не хочется есть и всегда тихо… Одно из воплощений традиционного стамбульского состояния тонкой тоски – хюзюн.

Хюзюн… С ним я знакомилась, прожигая месяцы в звенящем всеми голосами мира городе, не понимая при этом ни слова; тратя часы на крохотную чашку кофе, в которой было столько горечи, что не передать одной маленькой главой; неспешно читая полные одиночества стихи безызвестных поэтов, встречи с которыми во снах стали обыденностью; во время нескончаемых прогулок по старинным кладбищам, чьи унылые надгробия неказисты и кривы, как зубы в перекошенном рту старухи…

Авигея робко дотронулась до моего рукава:

– Пройдись со мной, а я покажу одно необычное место.

– Это далеко?

Я собиралась уже поворачивать домой: начинал накрапывать дождь, а в Стамбуле это не к добру. Дождь означал панику: пробки и толпы… И все же, ведóмая врожденной слабохарактерностью, я легко поддалась на незатейливые уговоры, и мы двинулись на север, вдоль ворчливого Босфора. Иногда нам встречались укрытые дождевиками женщины. Поодиночке они ритмично передвигались, не замечая никого на своем пути, лишь изредка останавливаясь, чтобы полюбоваться проплывающими яхтами и подумать о своем.

– Вот видишь… Стамбулки любят длинные прогулки, без них мы не проживем и дня.

Как странно… А ведь это было истинной правдой. Не будучи спортивными, женщины всех возрастов надевали тренировочные костюмы и отправлялись на неспешный променад, чем вызывали во мне приступы обличительного смеха. Уж я-то знала, что спортом занимаются в тренажерных залах, а не во время размеренных прогулок по набережной.

– Но разве это нагрузка? Мы просто идем…

– Идем и дышим йодированным воздухом, слушаем крики чаек, насыщаем кожу кислородом… Мы молодеем, дорогая, а значит, сжигаем калории.

– И сколько так нужно пройти?

– Пока все не обдумаешь… Всегда по-разному… Зависит от погоды и твоего настроя.

Авигея повернулась к проливу, и ветер снова попытался сорвать неказистый шарф, но она его удержала. Закрыв глаза, старушка помолчала с минуту, а после произнесла:

– Глаза закрыв, я слушаю Стамбул… Эфира легкого игру с волной внимаю И дрожь зеленых листьев на ветру. Вдали звенят телеги водоносов… Закрыв глаза, я слушаю Стамбул…

Ветер заглатывал некоторые из слов и уносил далеко, играя ими с разбушевавшейся стихией. Ему вторили гудки паромов, которые торопились пришвартоваться в тихом порту, опасаясь высокой волны.

– Отойди от воды, а то обольет. – И она оттянула меня в тот самый момент, когда миллионы брызг окатили каменную набережную.

– Детьми мы бегали здесь часами и даже ныряли вон там. – Вдали виднелся небольшой пирс. – Теперь здесь кругом яхты и лодки, а людям к воде не подойти.

– Получается, вы давно в Стамбуле?

– Давно – это не то слово… Я из Копчака[358]. Помню себя там маленькой… Есть фотография, иначе и не знала бы, как выглядела. Однажды даже была пипирудой. Так называют девочку, которую выбирают для участия в старинном обряде вызова дождя. На меня натянули сплетенную из виноградной лозы юбку (она ужасно кололась) и водили по деревне. Люди брызгали на меня водой, угощали сладостями. Это последнее, что я помню… Потом что-то произошло, родители исчезли, и меня удочерила турецкая семья. Так я здесь и оказалась. Мы жили в небольшом доме на холме за Румелихисары[359]. В детстве я облазила крепость вдоль и поперек, знала в ней все лазейки, потайные ходы…

– Сможете показать? – воодушевилась я, испытывая неподдельную любовь ко всему тайному.

– О нет! Что ты! Ноги не те, да и руки…

Мы шли уже полчаса по направлению к той самой Румелихисары, ставшей когда-то оплотом могучего войска молодого султана Мехмета Фатиха, бросившего вызов Византии. Амбициозный султан осторожно подбирался к городу-мечте, завоевывая земли вокруг. Единственное, что по-прежнему делало Константинополь неуязвимым, был Босфор, по которому в любой момент могла прийти помощь с Черного моря. Тогда Мехмет решает навсегда отрезать море от пролива и строит на берегу у самого узкого места Босфора – шириной всего шестьсот метров – великолепную крепость. Возведенная за четыре месяца и шестнадцать дней, она поражала не только неприступностью, но представляла собой уникальный объект архитектуры: Румели Хисары вошла в историю исламского мира благодаря вписанному в ее очертания имени пророка Мохаммеда. Султан Мехмет был уверен, что этот знак благословит его на взятие прекрасного города, и оказался прав: затея с блокировкой пролива сработала гениально. На азиатском берегу Босфора, напротив нового форта к этому времени уже стояла другая оборонная цитадель, возведенная султаном Баязидом Молниеносным шестьюдесятью годами ранее. Теперь сотни пушек, расположенных в обеих крепостях, перекрывали Босфор, с легкостью топя любое чужое судно. Вооруженные галеоны толпились в Черном море, не решаясь зайти в Босфор, в водах которого каждого ждала неминуемая гибель. Именно поэтому в народе крепость прозвали «Boğaz kesen», что означает «перерезающая пролив».

Утопающая в зелени Румелихисары кажется сказочным замком «спящей красавицы», в красках описанным Шарлем Перро: будто потерянная во времени, она скромно выглядывает сквозь узловатые ветви стариков-платанов, пытаясь понять, какая сейчас эпоха.

– Моя любимая «Boğaz kesen», – медленно произносит Авигея, с прищуром вглядываясь вдаль, в которой отчетливо вырисовываются башни с прямоугольными мерлонами, идеально сохранившимися, несмотря на почти шестивековую историю.

Мы перешли дорогу и остановились у входа в небольшое кафе: здесь толпились те самые женщины в лосинах и бейсболках, которые, видимо, совершали традиционный стамбульский променад, истинный смысл которого раскрылся только сегодня.

– Вот и они, стройные красотки, которые спокойно едят печенье без сахара и не толстеют, – заулыбалась раскрасневшаяся от быстрой ходьбы Авигея.

На вывеске витиевато было выведено рукой каллиграфа-самоучки: «Sıcak şarap»[360]. Старушка премило хихикнула в кулачок и слегка подтолкнула меня к концу очереди.

– Согреться нам не помешает, так ведь? Хотя мы почти на месте. Я тебя угостила курабье, а ты меня глинтвейном.

Было ясно, что вариантов смышленая Авигея не оставляет, и я покорно встала за высокой блондинкой с накачанными икрами: так вот где они берут такие стройные ноги! Постепенно все становилось на свои места.

Пока мы стояли, Авигея продолжала нашептывать каверзные сплетни про каждую из стоящих перед нами женщин. У одной был выпрямлен нос, у другой муж аферист, третья, по ее мнению, была в положении… В конце концов от нагромождения сплетен у меня закружилась голова, причем задолго до того как я сделал первый глоток теплого вина, которое в дождливый день действительно было как нельзя кстати. Мягкое тепло, в один миг согревшее горло, постепенно опускалось ниже и ниже – до самого пупка. Слегка терпкий, но все же очевидный ягодный вкус хотелось почувствовать снова, и язык искал его, облизывая губы:

– Мерло?

– Понравилось, да? – заулыбалась расслабившаяся Авигея. Всего от одного глотка ее разморило, и она выглядела абсолютно счастливой женщиной, которой всего лишь немного за восемьдесят. – Нет-нет, – цокнула любительница глинтвейна и резко запрокинула голову назад. – Это же «öküzgözü» – сорт «бычий глаз». Чувствуешь вишню? Как будто варенья ложку зачерпнула, да? Так вот, это оно. Но здесь к нему добавили «стальной глотки» – так мы называем сорт «boğazkere». Он терпкий, грубоватый, и от него в чистом виде ужас как болит голова! А вот в таком купаже посмотри, как тонко звучит. – И, закрыв глаза, она сделала большой глоток и долго катала его по небу, наслаждаясь и впрямь необычным послевкусием.