Эсмира Исмаилова – Тайны Стамбула: любовь и рецепты старого города (страница 70)

– Какая же ты несмышленая! – с обидой бросает она, поднимая у самой кромки каменного бордюра легкий шарф, унесенный ветром. – Еще чуть-чуть, и он был бы в воде!

Чувство досады и неловкости накрывает меня с головой:

– Простите, я не знала это слово. Вы кричали «эшарп» – я думала, это кличка собаки…

Старушка с презрением посмотрела на меня и проворчала:

– «Эшарп» – кличка? Где же ты видела, чтобы собак так называли? А как будет на твоем языке вот это? – и она почти перед самым носом потрясла шелковым шарфом, от которого веяло хорошо знакомыми с детства духами «Poison»[355], название которых говорило само за себя.

– На моем языке это вещица называется шарф… – промямлила так, будто я вовсе не самостоятельная женщина, прогуливающаяся пасмурным утром вдоль леденящего Босфора, а первоклассница у доски.

– Шарф? – совершенно без акцента повторила старушка и весело рассмеялась. – «Эшарп» и «шарф» – такие непохожие слова… Вы, молодые, совсем ничего не понимаете…

Мне везло на встречи с теми, кому за шестьдесят, а то и за семьдесят. Стамбул был полон молодых людей, в которых кипела жизнь так же, как она бурлила под водами необузданного Босфора. Этот пролив никогда не бывал спокоен. В его глубинах постоянно блуждали неприветливые течения, сносившие гигантские корабли к берегу и игравшие небольшими лодками с такой же легкостью, как если бы они были бумажными корабликами, пущенными в плавание на мелководье.

Такие точно течения бродили и по толпам коренных стамбульцев: одних прибивало к ночным клубам, других – к стаям своевольных кошек, а третьих – ко мне.

И эти третьи переживали, очевидно, свою «третью» молодость, в то время как я все еще наслаждалась ее первой серией и совсем не спешила искать продолжение. Возможно, мне все-таки нужно было сменить гардероб, выражение лица и избавиться от блокнота с ручкой, которые приходилось иметь при себе на случай внезапно возникшей толковой мысли. В любом случае, именно по этим атрибутам стамбульские пенсионеры распознавали меня и начинали докучать премилыми беседами – независимо от места встречи и погоды.

А не сама ли погода является тем самым фактором, который способствует или, напротив, препятствует неожиданным встречам и случайным беседам? Вполне логично, что во время дождя и урагана люди предусмотрительно остаются дома, в то время как в солнечное безветрие от них буквально не будет нигде проходу. Так было во всех прежних городах, в которых мне доводилось бывать. Именно поэтому я так любила непогоду… Ведь что может быть увлекательнее прогулки в одиночестве?.. Она проветривает мозг и дарит невероятное чувство тепла по возвращении в дом. На это я рассчитывала и сегодня, однако пустынный берег Босфора все же свел меня с очаровательной старушкой, заплутавшей на многокилометровой тропе здоровья. Именно так называют стамбульцы излюбленное место променада – набережную Бебек, идущую прямо до крепости Румелихисар и продолжающуюся за ее пределами.

– Зови меня Авигея, – вдруг заговорила женщина на чистом русском, лукаво поджимая сухенькие губы. – Я молдаванка. Нас здесь много… Мигранты, ищущие лучшей доли… Ты тоже? – заискивающе посмотрела она и заметно погрустнела, увидев, что я отрицательно качаю головой.

– Значит, туристка? – В ее голосе зазвучали нотки безразличия и пренебрежения.

Услышав мою историю, Авигея заметно приободрилась и довольно заулыбалась крохотными пожелтевшими зубками; они были и впрямь настолько малы, будто всю жизнь оставались молочными, так и не успев смениться постоянными.

Эта миниатюрная женщина была одета в стеганое пальто цвета отварной креветки – их наши рыбаки охотно отдают в конце дня по тридцать лир за килограмм, что по цене примерно то же, что и две чашки кофе.

Очаровательный платок из тонкой шерсти в мелкий цветочек обрамлял все еще миловидное лицо. Шарфик в этом комплекте, очевидно, был лишним, однако дамочка им дорожила и, заполучив обратно у ветра, тут же принялась обкручивать поверх сморщенной цыплячьей шеи. По правде сказать, немного рафинированная внешность Авигеи, приправленная удушающим запахом маминых духов из девяностых, скорее отпугивала, нежели притягивала, как это обычно случалось с новыми знакомыми в этом городе.

Стоило мне направиться, гонимой ветром, прочь от старушки, как та тут же одернула меня волевым голоском и настойчиво застучала ладонью по лавочке, на которой уже сидела, подвернув тонкие жилистые ножки под скамью – весьма аристократично… Я порядком подустала сопротивляться стихии и с облегчением опустилась рядом.

На набережной все лавки расположены таким образом, что ты всегда сидишь лицом к Босфору. Это своеобразное многосерийное кино, которое хорошо держит интригу и никогда не заканчивается.

И если не следить за временем, можно прохлопать обед и ужин – и тогда в качестве бонуса за усидчивость Босфор подарит невероятное зрелище.

Увидеть, как зажигает огни азиатский берег Стамбула, – настоящий праздник, сродни тому, что дарит «Бульвар Капуцинок» Моне или «Звездная ночь над Роной» Ван Гога. Феерическое представление! Оно волновало сердца романтиков последние столетия, вдохновляло художников и туманило головы влюбленных, что парочками коротали теплые ночи под низким небом великолепного города. Огни загораются постепенно, не спеша, как будто боятся огорошить сразу неподготовленного зрителя этого великолепного спектакля.

Словно сотканный из крохотных огоньков, предзакатный берег одевается в золотой кафтан, который снимет лишь к рассвету, прикоснувшись губами к застенчивой заре, что появляется каждый раз, как прекрасная наложница, из-за восточных холмов Азии – строптивая и непокорная.

Воспоминания о редких прогулках по ночному городу навеяли грусть: свойственные влюбленным порывы считать звезды бесследно исчезают со временем в крохотных кухнях, глубоких креслах под старым абажуром, у детских кроваток и в теплой постели, согретой чашкой мятного чая перед сном. То, что ранее приводило сердце в восторг, вскоре забывается и превращается в легкую дымку воспоминаний, живущую в ленте из тысяч фотографий, которым с каждым годом все теснее в телефоне.

Авигея, которую почему-то ужасно хотелось назвать Агнией, сидела, поджав тонкие губки, и смотрела вдаль.

– Я гагаузка[356]. Давно уже здесь… Приехала молодой и красивой. Вышла замуж, и все сразу же стало, как и у всех. Мужчины душат нас. – И она театрально сложила ладони у шеи, показывая, как ей сложно дышать.

– А дети? – я попыталась найти приятное последствие неудачного замужества, однако гагаузка тут же запротестовала:

– Боже упаси! Еще детей только мне не хватало! Мне бы с мужем совладать, а тут еще дети – от них же сплошная головная боль!

Стамбульские дети и впрямь необычные создания: крикливые, непослушные и страшно избалованные – впрочем, как и все в этом городе, кого по-настоящему любят.

В Стамбуле удивительное отношение к проявлению прекраснейшего из чувств – любовь выражается в самопожертвовании и стремлении усадить возлюбленного на голову, и чем комфортней он там укоренится, тем крепче чувства. Чужеродная аксиома «кого любит, того и чубит» при здешнем менталитете совершенно не работает, что порождает целый класс избалованных возлюбленных, которые топают ножками и закатывают истерики, приводя в восторг своих почитателей. Как правило, к этой группе баловней судьбы относятся прехорошенькие женщины, совершенно невоспитанные дети и коты – любых пород и окрасов.

Гигантская чайка медленно опустилась на кромку небольшой лодки, что покачивалась на воде в метре от нас. Птица тут же принялась рассказывать историю своей жизни, а Авигея зашуршала пакетиком в совершенно очаровательной сумочке-помпадур. Она ловко извлекла несколько печеньиц, напоминавших курабье из далекого детства.

– Это тебе, а вот эту, разломившуюся, брось чайке.

– Но она тогда не улетит и будет кричать еще час, – запротестовала я, зная, какими наглыми могут быть здешние птицы.

– В таком случае ты тоже не уйдешь и будешь докучать мне целый час? – как ни в чем не бывало поинтересовалась эта странная женщина, словно сошедшая с обложки журнала мод годов эдак пятидесятых. На днях в антикварной лавке я рассматривала как раз подборку «Моденшау»[357], и бьюсь об заклад, там был такой же нелепый шарфик.

Не зная, что отвечать, я засунула печенье в рот. Чайка давно справилась с угощением и теперь голодными глазами ждала добавки. Было вкусно, невероятно вкусно. Никакой сладости – лишь тонкий привкус сдобы и нежный поцелуй соли на губах, как будто к ним только что прикоснулся Босфор.

– А-а-а, вот видишь, старушка Авигея смогла тебя удивить, – и она протянула еще два печенья на сухенькой ладони.

– Спасибо, но я не ем мучное. Хотя очень вкусно, это правда. Будь моя воля, я бы и вправду не двинулась с места. – И мы впервые по-приятельски рассмеялись.

Авигея вытряхнула крошки на землю и по-стариковски припрятала пакетик все в ту же гобеленовую «помпадур», которая делала ее образ еще более нафталиновым.

– Это «тузлу курабье». От него не поправляются, если соблюдают одно правило. – И она хитро блеснула маленькими глазками.

Разговор становился интересным, и я напряглась, пытаясь игнорировать гнусавые завывания неугомонного ветра, что затеял неистовую пляску прямо у моих ушей.