Эсмира Исмаилова – Тайны Стамбула: любовь и рецепты старого города (страница 68)

Возможно, поэтому в Стамбуле найти иноземный ресторан с русским борщом или узбекским пловом – задача не из легких.

Гигантский мегаполис, приютивший восемнадцать миллионов голодных ртов, самонадеянно принялся кормить их традиционной османской кухней, ни на секунду не сомневаясь в том, что по вкусу она придется всем и каждому.

В первые месяцы знакомства с городом я проводила недели в интернете, пытаясь отыскать места, где подают индийское карри, баварские колбаски или, в конце концов, белорусские драники, по которым скучала до боли в сердце. Конечно, все это я могла приготовить и дома, но профессиональный интерес начинающего фуд-блогера не позволял мириться со столь чудовищной несправедливостью, и я продолжала бессмысленные поиски. Вскоре стало казаться, что у меня отнимают незыблемое право выбора, которое должно работать не только в электоральных процессах, но и при просмотре меню в забегаловке навынос. По этому поводу я даже изучила Конституцию Турции, однако так и не определилась, к какой статье отнести личное право на драники: о свободе совести или убеждений? В любом случае, и то и другое были откровенно ущемлены и подавлены. Я смирилась, довольствуясь редким разнообразием в виде пиццы, суши и бургеров, которые, очевидно, сыграли немаловажную роль в моем конфликте с напольными весами.

– Почему стамбульцы так не любят другие кухни? – спросила я на днях грозного Волкан-бея, который проводит больше времени среди посетителей, нежели на кухне. Это так же странно, как если бы дирижер не стоял за пюпитром, размахивая палочкой, а сидел в первом ряду партера и отбивал ритм «Фантастической симфонии» Берлиоза, хлопая в ладоши.

Высокий шеф тучного телосложения недолюбливал меня с того самого дня, как я решила сесть на диету и отвергла его наваристую бугламу[345]. Теперь каждый раз, проходя мимо, он с недоверием бросал холодный взгляд на одинокий стакан на столике и, капризно хмыкнув, исчезал. Позже он подговорил официантов не брать с меня денег за «свое унижение» – имелся в виду жалкий чай, который я пила изо дня в день, пытаясь вернуть форму. И все же на вопрос о кухнях он ответил, потому что, как истинный стамбульский мужчина, был мягкосердечным и безмерно уважал женщин, даже таких чудаковатых, как я.

– А с чего ты взяла, что мы не любим другие кухни? – шеф был невозмутим и одновременно уязвлен странным предположением с моей стороны.

– Но вы же едите только турецкие блюда. Скажем, пиццу вы сами давно ели?

Волкан приосанился и безапелляционно заявил:

– А как есть эту безвкусную пиццу, когда у нас такие сочные, пряные пиде? Вот ты ела мои пиде? А ну-ка, дай тебя угощу, а потом скажешь, где лучше: здесь или в каком-нибудь Милане!

Пиде и впрямь были хороши – такие вытянутые лодки из нежного дрожжевого теста с начинками на любой вкус.

– Но неужели вам никогда не хочется такос или буррито с гуакамоле? Ведь разнообразие прекрасно…

– Когда мне хочется такос, я ем дюрюм со своей кухни, потому что он нежнее и ни в какое сравнение не идет с грубыми кукурузными лепешками.

Как только разговор заходил в тупик, я корила себя за чрезмерную болтливость и спешила домой, чтобы натереть свеклы и наварить отменного наваристого борща, как у мамы. Уверена, амбициозный Волкан прошелся бы и по нему, предложив отведать «Hünkar çorbası»[346] собственного приготовления. Это блюдо окружает прекрасная легенда о юной возлюбленной одинокого горожанина, путь к которой он проложил именно этим супом: съев всего одну ложку, девушка прониклась теплым чувством к воздыхателю и больше ни на миг его не покидала. Правда, история умалчивает, какими же были ингредиенты чудодейственной похлебки, однако уверенный в себе Волкан убежден, что именно ему доподлинно известна рецептура: он так горд этим знанием, что даже готов научить меня готовить суп, распахивающий двери в чужие сердца. Конечно же, я не против, и мы договариваемся на днях провести вместе несколько часов – ведь именно столько нужно строптивому шефу, чтобы окончательно убедить меня в том, что вкусно бывает только в одном месте – дома… А дом, конечно же, в Стамбуле…

Ресторанчик, в котором работает Волкан-бей, прост и абсолютно неприметен. Будь я туристом, в жизни бы не заметила бледную мозаичную вывеску на первом этаже жилого дома и, как следствие, никогда не оказалась бы в столь скромных интерьерах. Но именно настоящим стамбульским шиком, известным от Босфора до Халича[347] обезоруживающей простотой, мне и приглянулось это место.

В нем было вкусно и дешево, весело и шумно, а порой, когда накрапывал дождь, тоскливо до слез. Возможно, поэтому (стоило заведениям общепита открыться после очередного карантина) я тут же предложила моему учителю по турецкому перенести занятия в старомодный формат визави именно сюда, где было спокойно и по-домашнему. Это был один из первых выходов в людное место после длительного сидения под карантинным замком, и оттого хотелось новой прически, маникюра и летящего платья. С тоской разглядывая заскучавший гардероб, я понимала, что в половину из висевших в нем вещей попросту не влезу. Джинсы скинни так долго лежали сложенными без надобности, что места заломов штанин выгорели и теперь их украшали выцветшие полосы.

Я отказалась от завтрака, втянула живот, собрала пучок на затылке и, спрятавшись в безразмерных спортивных штанах и такой же толстовке, отправилась на встречу. От бомжей и бездомных, являвшихся частью трущоб неподалеку, меня отличал лишь розовый макбук под мышкой. И все же никто не глядел на меня осуждающе, потому что небрежность в образе – еще одна отличительная черта стамбульской жизни. И взбалмошная соседка Эмель была прямым тому подтверждением. Благодаря ее вопиющей откровенности я с легкостью составила четкий образ среднестатистической стамбулки, который здесь так же распространен, как менемен на завтрак или кошачьи кормушки у каждой двери.

Итак, стамбульская женщина НИКОГДА:

1. Не встанет раньше на десять минут, чтобы сделать прическу или еще, чего доброго, накрутиться. Я и бигуди ни разу не видела в этом городе, поэтому подозреваю, что они являются редкой спецтехникой в арсенале местных куаферов.

2. Не станет делать макияж без особой надобности. К особой надобности можно отнести свадьбу подруги или собственную. В остальных случаях необходимость наносить боевой раскрас попросту отсутствует в связи с тем, что стамбулки вполне гармонично ощущают себя в собственном теле.

3. Не откажет себе в удовольствии есть тогда, когда хочется. Она всего лишь отдаст половину порции пробегающей мимо кошке и половину оставшейся половины крутящемуся у ног бездомному псу. Благо в Стамбуле нехватки живности не наблюдается.

4. Не станет вводить себя в состояние стресса. Она выложит все как на духу любому, кто затронет ее духовное равновесие, а после, разрешив конфликт, будет наслаждаться целебным чаем.

5. Не сомневается в том, что делает. Она будет пить ракы с подругами на обед, курить по пачке сигарет в день, сутками оставлять детей на няню и при этом считать себя образцовой матерью. Феноменальное качество, не так ли?

6. И, наконец, не заботится о том, что думают о ней окружающие. Именно поэтому здесь так популярен «клошар делюкс»[348] – стиль, идеально вписавшийся в мой винтажный гардероб, навевавший прекрасные воспоминания маленьким черным платьем размера «xs» и вводивший в грусть бесформенными свитерами Дипа, местами поеденными молью.

Именно такой образ свободной и самодостаточной стамбулки я увидела рядом с очаровательным преподавателем турецкого, которого так хотелось называть месье Гектурк из-за неподражаемого сходства с французскими гувернерами времен европеизации в Османской империи. То была его девушка, с которой, как выяснилось позже, они уже год были вместе и даже яваш-яваш[349] готовились к свадьбе. Заметив меня у входа, они приветливо замахали руками, и я направилась к столику.

– О, как я рад! Как ваши дела? Как дома? Дети? – начал тараторить «месье» так, будто действительно беспокоился о моих домочадцах. Об их наличии он мог знать лишь из давнего сочинения на тему «Ailem»[350]. Девушка закивала в ожидании ответа, я же смущенно мычала, с трудом выдавливая из себя «Teşekkür edirim, her şey yolunda»[351]. Вполне удовлетворившись столь откровенной отмазкой, Гектурк потребовал от меня продолжить беседу в том же стиле, и я смекнула, что урок начался до того, как я успела приземлиться на мягкое сиденье потертого диванчика. За соседними столиками перестали жевать: все выжидали ответной реакции, но я, ощущая себя цирковым пуделем, а не ученицей, платящей вполне достаточно за то, чтобы иметь немного приватности, проигнорировала церемониал с нелепыми вопросами о здоровье троюродной родни и поинтересовалась:

– Подскажите, обязательно ли каждую встречу начинать с обсуждения того, как чувствуют себя наши родственники?

Парочка смутилась и посмотрела так, будто перед ними была не прилежная ученица, а представительница амазонского племени пирахан, изъяснявшаяся на примитивнейшем из языков. Образ индианки вполне дополнял подрастрепавшийся пучок из непослушных волос. Гектурк кашлянул в кулак и, смущенно улыбаясь, принялся копаться в тетради, исписанной шариковой ручкой – мне казалось, учителя давно перешли на электронный формат ведения записей. И тут заговорила девушка: