Эсмира Исмаилова – Тайны Стамбула: любовь и рецепты старого города (страница 64)
Трогательные отношения между двумя смешными птицами умиляли: уже второй год они обивали крышу над окном нашей спальни, так что мы были в курсе всех их семейных передряг и разногласий.
Чайки вдохновляют моногамностью и способностью сохранять отношения с одним партнером на протяжении всей жизни, а это около двадцати лет. Много ли найдется пар среди homo sapiens, способных на столь длительные отношения?
Чайки вместе высиживают яйца, растят птенцов… и при этом ничтожно мало спят.
– Видишь, ставни на окнах? – И Фатьма-ханым указала на облезлые заскорузлые деревяшки, нависавшие над старыми рамами с наружной стороны.
Конечно же, я видела эти элементы декора. Ставни украшают едва ли не каждый второй дом Стамбула. Вначале это приводило в неимоверный восторг из-за сходства с любимой солнечной Сардинией, а после я и вовсе перестала их замечать.
– Так вот, перед сном нужно обязательно закрыть все створки и задвинуть шторы… Это главный секрет!
Неожиданнее совета сложно было представить.
Если бы остроумной Фатьме вздумалось надиктовать рецепт снадобья из сушеных лягушек, пряди волос рыжей весталки-целомудренницы и капли январской росы с горы Арарат, я и то удивилась бы меньше…
Какое отношение ставни имеют к лишним килограммам? Возможно, они преграждают путь духам ночного аппетита или чему-то еще в этом несуществующем роде?
– Бабушка пишет… – и старушка методично отлистала дюжину страниц, предварительно щедро плюнув на палец, – …что в гареме, если хотели отомстить девушке, срывали ставни с окон ее комнаты. Через несколько месяцев девушка толстела и становилась похожей на лягушку.
Вот это магия! До такого поворота не додумался сам Андерсен, а вот Джоан Роулинг вполне могла позаимствовать этот сюжет. Но ведь колдовство в мире маглов запрещено!
Фатьма-ханым перевернула еще одну страницу и продолжила чтение медленно и с интонацией:
– Глубокий сон улучшает работу кишечника. Главное условие такого сна – совершенно темная комната, в которую не попадает даже самый крохотный луч Северного Креста. Проснувшись, нужно тут же растворить ставни, а не лежать в темноте. При таком распорядке тело всегда будет оставаться стройным и подтянутым.
– И вы так делаете? – с надеждой я воззрилась на худышку Фатьму.
– А ты разве не видишь? – и она ловко обхватила себя ладонями за осиную талию. И это в ее-то годы! – Так должна делать каждая женщина. А как иначе?
Но как же я, засыпавшая каждую ночь с видом на мигающую неоновую вывеску кафе «Merletto», что торгует пиццами до самого рассвета? Конечно, приятно было осознавать, что причиной лишних сантиметров на талии была не домашняя эриште[318], усыпанная хлопьями пикантного тулума[319], а всего лишь огни большого города, которые без стеснения заглядывали в распахнутые окна нашей небольшой спальни под самой крышей. Все ближе я приближалась к разгадке томившей долгие месяцы тайны, и это не могло не радовать. Однако определенные сомнения одолевали: возможно ли в многомиллионном мегаполисе организовать полноценный сон, всего лишь задраив окна и изолировавшись от мира, который в этом году и так преуспел в вопросах самоизоляции?
Стамбул – город не для сна. В нем каждый второй мучается бессонницей, длительной и изнуряющей, волнующей и сладкой…
И в этом очаровании город не знает себе равных: стоит сумеркам спуститься на его шумные улицы и вечернему азану освятить протяжной молитвой сапфировый небосвод, как повсюду – будь то крохотные квартирки на самых окраинах или роскошные апартаменты пятизвездочных резиденций – начинается особое таинство… Это еще не пылкие объятия – они случатся гораздо позже, когда огни погаснут и не будут мешать взволнованным влюбленным; это уже не дружба, так как ее время, напротив, прошло с теплым закатом и опустевшими стаканчиками мутной ракы[320]; это нечто большее – уникальное душевное единение, жизненно необходимое каждому стамбульцу с момента его рождения и, вероятно, до самой смерти. Ночь объединяет людей – любых, и неважно, какими и кем они были днем. Бары и рестораны звенят сотнями веселых голосов: их обладатели судачат без умолку, и в этом протяжном гуле невозможно чувствовать себя одиноко.
Здесь нет своих и чужих, красивых и не очень, расслабленных и утомленных – все дети одной огромной семьи, и именно это всеобщее спокойствие, накрывающее с головой в одночасье, дарит невероятное ощущение счастья, больше похожее на эйфорию.
В стаканы с той самой ракы скучающие дамы опускают кусочки льда, и анисовый эликсир, словно по мановению волшебной палочки, белеет на глазах и укрощает страхи каждого, кто его пригубит. Обожженные крепкими напитками губы становятся чувственными и жаждущими терпких поцелуев… Так бурлит жизнь: красивая и короткая.
Стамбульцы знают о скоротечности жизни практически всё и достойно проходят это мудреное испытание временем.
Веселые компании безустанных студентов толпятся до рассвета на узких тротуарах вблизи дорогих клубов, в которых проводят вечера уже состоявшиеся горожане среднего возраста. Те подъезжают на дорогих машинах, небрежно бросают ключи парнишке с местной vale и на долгие часы теряются в накуренных залах богемных заведений, в которых подают авторский кокореч[321] и до рассвета читают «стендап». Парочки пенсионного возраста медленно прогуливаются тут же, по ночным запруженным улицам, с горящими глазами всматриваясь в толпы шумной молодежи. Вначале я думала, что в толпе они ищут внуков, забывших к полуночи вернуться домой. Но нет, в раскрасневшихся от выпивки юных лицах старики ищут себя, молодых и красивых… Они помнят давно ушедшее время и с трепетом вспоминают о нем, как о приятном фильме или увлекательной книге, которую хочется перечитывать снова и снова…
– Я бы хотела быть молодой, как ты… – сказала напоследок Фатьма-ханым. Такие признания даются тяжело тем, кто их делает, но еще тяжелее тем, кому они адресованы. Будто электрический ток, тонкая боль пробежала под кожей. Угнетающее состояние беспомощности, когда болезнь неизвестна науке и единственный диагноз звучит как приговор: неизлечим. Болезнь под названием старость – вот настоящая пандемия, захватившая мир. Она уносит всех без исключения, однако никому и в голову не придет придумать средство борьбы против вездесущего недуга. Никаких вакцин – лишь разведенные руки и обреченные взгляды. А если представить на минутку, что старость – обыкновенный вирус, передающийся воздушно-капельным путем, только его инкубационный период намного дольше обычного?
– Ступай и скажи тому глупцу, чтобы не околачивался у моего дома и не смел больше никого подсылать ко мне.
– Но почему? – Не хотелось грубить странному архитектору. – Кажется, ему интересен этот особняк… И не только ему…
– Ему интересна я. Тридцать лет он крутится здесь и пытается склонить меня продать этот дом. Но все только для того, чтобы просто заговорить. Трус!
– Но, возможно, вам стоит быть мягче с ним… Он стеснительный, и ему нужно время…
Фатьма гомерически рассмеялась, но тут же умолкла и сникла.
– Какое время, деточка? Со стариками никогда не говори о времени. Ты же не станешь с голодным бродягой обсуждать аппетитную баранью ногу, верно? В старости мы все становимся нищими, потому что ценность в этом мире имеет только одно – время… Не трать его попусту на разваливающиеся дома и глупых стариков, которые скоро растают в предрассветной дымке.
Я топталась у двери и не могла решиться так просто выйти и оставить Фатьму одну в пустой квартире. Но и набиваться на еще один визит не хотелось, особенно с учетом рекомендации не тратить время впустую.
– Я зайду к вам на днях, хотите? – все же поинтересовалась я. – А архитектору скажу, что у вас все хорошо и он может зайти на чай.
– Вот еще! – всплеснула руками Фатьма и неожиданно раскраснелась. – Видеть его не могу!
Наши взгляды встретились, и, кажется, мы подумали об одном и том же. Уж слишком знакома для двух женщин была эта ситуация. Похоже, она симпатизировала ему все тридцать лет, но, как истинная стамбулка, сводила с ума несчастного человека скверным характером.
Когда я вышла из дома, старичка на улице не было. С тяжелого неба все еще накрапывал дождь, и я обрадовалась, что до дома рукой подать. Проходя мимо торжественного особняка, я мельком бросила взгляд и поспешила прочь. Теперь совершенно не хотелось тратить время на чужие дома и вещи, хотелось скорее создавать свои: интерьеры, привычки, традиции…
Перед тем как уснуть, я долго думала о гаремах, бежавших беременных наложницах (сколько их таких было?..), ставнях на окнах и осиной талии внучки последнего султана…
– И ты поверила ей? – рассмеялся Дип, который едва ли не бредил уже в полусне. – У меня пол-офиса сотрудников, которые считают себя потомками или Сулеймана Великого, или Ататюрка. Здесь это модно, что ли?
– Как бы то ни было, этой ночью все-таки не буду закрывать окна, – решила я, всматриваясь в огни пролетающих вертолетов.
– Не закрывай, – сквозь сон промямлил Дип, не выражая никакого интереса к этой фразе.
– В темноте спать, конечно, полезнее, но я не могу лишить нас гудков пароходов и кудахтанья сумасшедших чаек… Да и без песен пьяных туристов уже непривычно будет…