Эсмира Исмаилова – Тайны Стамбула: любовь и рецепты старого города (страница 62)
– Что ты делаешь в нашем городе? – вдруг поинтересовалась горделивая Фатьма с таким видом, будто весь Стамбул принадлежал ей одной – причем обе его части: Европейская и Азиатская. Пререкаться мне не хотелось.
– Мой муж здесь дипломат…
– Так я же не про мужа спрашиваю, а про тебя…
Действительно, странно ответила. Хотя что я могла сказать о себе? Мотаюсь по свету за тем же самым мужем – избежать упоминания о благоверном никак не удавалось… Годами живу на чемоданах… Говорю на чужом языке… Занимаюсь домом… Что бы ни приходило в голову, все звучало как-то уничижительно и вполне сходило за повод для посещения психолога в контексте моего полного несоответствия образу современной женщины. Ненадолго задумавшись о своем предназначении, я моментально попала в эмоциональную воронку, сулившую мне разве что очередной приступ депрессии, от которой с таким трудом удалось отделаться всего пару месяцев назад. Поесть бы для успокоения…
– Что, нечего сказать? А как же хваленая независимость молодого поколения, а? – Старушка с очевидными мазохистскими наклонностями давила на больную мозоль, причем без малейшего зазрения совести. Она указала на потертую оттоманку, и я аккуратно присела на самый край, ужасно боясь скрипнуть или чихнуть: уж слишком много пыли было в этой комнате.
– Так чего же ты хочешь? – спросила она, заняв удобное кресло в противоположном углу. Это подействовало успокаивающе: увеличение дистанции между людьми в условиях пандемической паники всегда кстати, особенно при общении со столь неприветливыми особами, какой была моя настоящая собеседница.
– Я хочу немного похудеть… – Это первое, что пришло мне в голову после наспех скроенных суждений о смазанном предназначении и такой же роли в жизни.
– А я бы сказала, что тебе нужно поесть. Уж слишком ты вялая, – уверенно заявила Фатьма-ханым, как будто в оттоманку подо мной были встроены датчики детектора лжи. Старушка манерно хлопала глубоко посаженными глазами, которые выглядели совершенно неестественно на крохотном, едва ли не детском по размеру личике. Длинная жилистая шея придавала ей возраста и осанки одновременно. Сидела она по-царски, изящно вывернув тонкие лодыжки и спрятав их за ножками кресла, одетыми в кожаные потрепанные чехлы.
– Если хочешь есть, идем на кухню, здесь съестного нет. А про похудание нужно говорить, когда сыт, иначе толку не будет.
Интересная логика. Понятно, что в магазин голодной лучше не ходить, но почему не следует думать о диете на пустой желудок, было неясно.
Удивляло то, что каждый раз, стоило попасть в очередной стамбульский дом, как я непременно оказывалась на кухне. Возможно, это знак того, что я обречена на вечные тяжбы с собственными весами? Или всего лишь местное гостеприимство в действии? А как объяснить тот факт, что mutfak[308] было едва ли не первым словом, которое я выучила на турецком – опять роковое совпадение? В любом случае, я оказалась в крохотной комнатушке – столь же миниатюрной, что и лицо ее хозяйки.
– Значит, ты хочешь похудеть… – рассуждала Фатьма, закладывая в кипящую воду странного вида пасту. Необычной она была из-за глубокого свекольного цвета. – Это köy eriştesi[309].
– А почему она красная?
– Öf! – снова недовольно протянула она. – Что же ты такая глупая?! Красной лапши в жизни не видела?
Я отчаянно замотала головой. Как будто кто-то частенько встречал красные макароны!
– Я ела черные, с чернилами каракатицы… – попыталась я реабилитироваться в ее глазах.
– Вот и видно, что ты их ела. Под глазами у тебя от них черным-черно!
В глубоком медном сахане[310] (тысячи таких же пылятся на любом стамбульском базаре) она растопила ложку топленого масла, и в кухне задышалось легче. Это тот аромат, от которого вспоминаются детство и первая любовь.
С замиранием сердца наблюдала я за размеренными движениями ее тонких рук: как она плавно помешивала в бурлящей мутной воде тонкие полоски лапши; аккуратно поворачивала сковороду, чтобы масло равномерно покрыло ее дно; крошила длинными пальцами деревенский сыр – он пах слегка подкисшим молоком и нежными сливками.
Но стоило ему попасть в шипящее масло – как тут же пасторальная идиллия проникала в эту крохотную кухню со старой закопченной плитой на две конфорки. Приблизившись к чудесной сковороде, ворчащей на неуемном огне капризного газа, я склонилась в порыве нежности и жадно впитывала очаровательный флер настоящей стамбульской стряпни по старинке.
– Bekle, bekle![311] – затараторила Фатьма и ловко отодвинула меня в сторону. Сейчас самое главное… – И она всыпала пару жменей дробленых грецких орехов: они тут же принялись перешептываться с разомлевшим сыром, и песня зазвучала веселее.
Хозяйка ловко выловила деревянным дуршлагом с рассохшимися отверстиями лапшу и поровну разложила ее по двум тарелкам. Сверху легли сыр с орехами, томленные в топленом масле. Выглядело это так вкусно, что я с трудом сдерживала себя, чтобы не начать первой, однако смиренно ожидала хозяйку, которая, как назло, полезла зачем-то по скрипучей стремянке в три ступени к антресоли под самым потолком. Там она долго вслепую шарила рукой, пока наконец не выудила блокнот в потертом кожаном переплете.
– Ты ешь-ешь, – пододвинула она тарелку прямо к моему носу, так что мне ничего не оставалось, как взять в руки вилку. – Ты, дорогая, пришла по адресу, хоть и думается мне, что наш mimar[312] посылал тебя за совершенно другим. Ну да ладно…
Мы принялись за обжигающую лапшу, а дождь моросил за окном серым маревом, и от этого в теплой кухне становилось невероятно уютно. Я уплетала домашнюю лапшу свекольного цвета с ароматнейшим сырно-ореховым соусом. Это было хорошо знакомое сочетание вкусов из далекого доброго детства: мама на праздники заворачивала тончайшие баклажановые рулетики, внутри которых таились те же измельченные орехи с тертым сыром, майонез и чеснок для остринки. Но сейчас вкус был мягким и задорно играющим с капризными рецепторами моей искушенной памяти. Это был полный восторг, какой способен испытать разве что инспектор гида Мишлен, заблудившийся и забредший в неизвестную забегаловку в забытой богом деревне. Он пробует блюдо молчаливого шефа, что готовит по бабкиным неграмотным записям, и вдруг понимает, что открыл нечто великолепное, известное теперь ему одному. Я ощущала себя так же: только в отличие от амбициозных инспекторов, мне хотелось хранить секрет этого блюда в строжайшей тайне, наслаждаясь им изредка, осторожно, делясь, как сокровенным, лишь с самыми близкими.
Фатьма-ханым съела несколько ложек и принялась листать пожелтевшие страницы. Это была старая тетрадь, сплошь исписанная бисерным почерком, каким владеют только женщины, и то лишь приложив к каллиграфическому умению немало труда. В этой простенькой кухне раскрасневшаяся старушка сидела так же картинно, как и в гостиной: вытянув тонкие лодыжки наподобие балерин или принцесс из старомодных фолиантов, какие украшают полки антикварных шкафов. На этот раз я последовала ее примеру и также вытянула носки под столом: острая боль вмиг пронзила левую щиколотку судорогой, отчего я поджала губы в немом приступе адской боли. Фатьма-ханым бросила недовольный взгляд, как будто я паясничала или попросту дурачилась, и снова уткнулась в старомодный талмуд, от которого пахло сыростью и нафталином – привычный запах старых квартир.
Стамбульские старушки – еще один пласт местной богемы. Эти очаровательные создания, обладающие совершенно несносными характерами, несут свои седины с таким достоинством, будто они даны им за неимоверные заслуги перед отечеством.
Нужно просто принять: в Стамбуле есть две категории населения, к которым не предъявляются претензии ни при каких обстоятельствах – независимо от степени тяжести нанесенного ущерба/увечий. Дети и старики! Прошу любить и жаловать! Вы можете скакать на головах у прохожих, бросаться жирными кёфте и выкрикивать вероотступнические лозунги на пороге священнейшего из храмов – главное, чтобы вы попадали в возрастную категорию «кому еще нет десяти» или «кому уже за шестьдесят».
Дети и старики – это местные священные коровы, которым позволено все и даже больше. Конечно, я не беру в счет стамбульских кошек, которые венчают сомнительный пантеон псевдобогов.
Фатьма-ханым, естественно, не была исключением, поэтому вела себя так, будто я задерживала ей пенсию и приносила по утрам прокисшие сливки. Страшнее этих грехов в Стамбуле придумать сложно. Хотя по стройной фигуре моей строптивой собеседницы едва ли можно было предположить, что она питалась чем-то кроме цветочной пыльцы и божественного нектара, которые ей поставляют крохотные амуры, украшавшие дверной проем в ее скромной обители. Все это еще больше подогревало неловкость за некую грузность, которую вот уже полгода я ощущала каждой клеткой своего тела. Казалось бы, всего ничего – но я уже не могла свободно дышать в застегнутых джинсах и то и дело одергивала трикотажный джемпер, чтобы не допустить облегания. Подростковые комплексы, чудом миновавшие меня в пятнадцать, наконец настигли и неистово глумились над взращенным в трудах образом отличницы-перфекционистки. Дошло до того, что я перестала фотографироваться и старалась пропускать зеркала: ну как быть, если они тебя портят?.. Так продолжаться больше не могло, и я решительно отложила вилку в сторону и впилась взглядом в ту, что обещала исцеление от всепоглощающей любви к турецкой кухне, делавшей меня уязвимой, как левая пята непобедимого Ахиллеса.