Эсмира Исмаилова – Тайны Стамбула: любовь и рецепты старого города (страница 61)

– Что ты тут ищешь? – неожиданно обрывает меня голос проходящего мимо старика.

И как я его только не заметила! Он испытующе оценивает мой вид, как будто пытается понять, воришка я или случайная прохожая, замешкавшаяся у старинной развалины.

– Ben… sadece bakıyorum[304], – начинаю я невнятно оправдываться перед неизвестным прохожим, который вот уже лезет зачем-то в карман и с трудом достает из него дрожащими пальцами потертую старую визитку.

– Вот, читай. – И он уж слишком прямолинейно представляется, тряся помятой бумажкой у самого моего носа. «Главный архитектор района Шишли» и далее непонятные административные слова. – Тридцать лет отвечал за этот район. Каждый камень здесь с моего разрешения. Вот… – как-то грустно заключил он и тоже посмотрел на особняк, что выглядел еще более удручающе из-за начавшего накрапывать дождя.

– А я просто любовалась этим зданием. Оно такое необычное…

– Иностранка… – пренебрежительно бросил он и тяжело задышал. – Ты ничего не знаешь про это здание. Никто не знает, кроме меня. Я полжизни угробил на него, а оно все так и стоит! И ничего с ним не поделаешь…

– Расскажите, пожалуйста, чье оно? Здесь нет никакой таблички…

– А какую тебе табличку повесить? Чтобы сумасшедшие туристы налетели? Такие, как ты?

– Но я не турист, живу вон в том квартале… – И я указала на едва заметную башенку старинной католической церкви, что стоит у самого моего дома – нелепая попытка показаться своей. И старику стало стыдно.

Чрезмерная любознательность порой вознаграждается не только щелчками по носу, но и невероятными откровениями, хранящимися в чьих-то сундуках под семью печатями, пока ты не подойдешь совсем близко и не прикоснешься к ним…

В Стамбуле хранить тайны могут долго и трепетно, но лишь для того, чтобы однажды раскрыть их кому-то вроде меня, случайной и странной встречной, которая с трудом говорит на чужом языке, но это только к лучшему: сложнее будет разболтать остальным.

Старик был чрезвычайно взволнован. Он бросал полный отчаяния взгляд то на меня, то на пустой особняк и постоянно что-то бубнил себе под нос, производя впечатление не совсем вменяемого, – и я поспешила прочь.

– Dur![305] Я расскажу тебе, если хочешь. – Бедный архитектор бежал за мной, с трудом волоча левую ногу, которая совершенно не слушалась его. Старость порой пугает своей откровенной неказистостью, но в то же время может невероятно вдохновлять. На фоне никуда не годного старого тела еще ярче заметен огонь в глазах и слышнее бьется капризное сердце, пусть и пропуская удар за ударом. Этот старик был прекрасен в неожиданном порыве страсти и увлечения! Он тараторил так быстро и сбивчиво, что едва удавалось понять хотя бы часть его откровенного монолога.

– Хозяйка особняка живет здесь же, в соседнем доме. Она не общается ни с кем. – В его голосе прозвучали нотки отчаяния и горечи, но я делала вид, что не замечаю его слабости, и лишь поддерживала за дрожащий локоть.

– Вы далеко живете? – наконец спросила я, желая проводить его до дома.

– Нет-нет, я сам, что вы… Вы зайдите к ней… Идите сейчас… Она не захочет вас видеть, но вы поговорите с ней, а после мне все расскажете… Фатьма-ханым, запомнили? Ее так зовут…

Я не смела ослушаться и медленно шла в направлении простенькой двери, что выходила на эту же улицу, а позади все тот же голос твердил: «Ступайте, поговорите с ней…»

Стамбул не переставал играть в свои странные игры, полные азарта и таинственности. Возможно, так он поступал с каждым, кто попадал в его сети, но мне это было неизвестно. У подъезда с аппетитным названием «Incir apartmanlari»[306] по традиции расположились кнопки с именами владельцев квартир. На самом верху значилась некая Фатьма, и я уверенно нажала на звонок, не успев обдумать, что говорить. Но, к моему превеликому удивлению, дверь приятно пискнула, и внутри нее приветливо щелкнул замок. Подгоняемая ветром, я проворно скользнула внутрь и скрылась в такой типичной для Стамбула парадной – темной и пахнущей топленым маслом и свежей зеленью. О, эти запахи домашней кухни! Они преследовали меня повсюду, пробуждая и так недремлющий аппетит.

Проходя мимо двери первого этажа, который на самом деле был вторым (в Стамбуле вход всегда располагается на нулевом ярусе), я уловила запах только что снятой с плиты сармы. Это невероятно нежные трубочки из риса с гранатом и пряными специями, которые заворачивают в нежные листья винограда. В Азербайджане это блюдо называют долмой и подают горячим, но здесь сарму едят исключительно охлажденной. С минуту я простояла под той заветной дверью: очевидно, сарма была не в виноградном, а в вишневом листе – запах мягче и тоньше, с легкой ягодной ноткой. Третий этаж закружил в нежной дымке кофе дибека, о котором можно петь песни и слагать легенды, но это позже, и я поспешила на последний этаж, пока помнила, куда направляюсь. И тут меня застал совершенно врасплох невероятный сливочно-ореховый привкус, моментально осевший на языке. Я даже чуть не поперхнулась им, настолько навязчивым и проникновенным было блюдо, готовившееся по ту сторону двери. Я замешкалась… Мне было неизвестно, зачем я иду по настойчивому увещеванию безумного старика к какой-то Фатьме – не верх ли безрассудства скитаться по чужим квартирам в почти незнакомом городе? Но разве не город вплел меня в эту загадочную интригу, связавшую воедино странных людей и полный очарования бесхозный особняк? Я всего лишь смиренно подчинялась его велению, как делала всегда, и ни разу еще об этом не жалела.

Последний этаж выглядел едва ли лучше, чем особняк по соседству: по всей лестничной клетке расставлены венские стулья и табуреты, катушки с отсыревшими веревками и пропахшие сыростью тюки с ветошью – крыша, как бывает в любом беспечно-печальном городе, стыдливо протекала.

Дверь в квартиру была приоткрыта, и я осторожно толкнула ее. Жалостливо скрипнув, она легко поддалась вперед, вовлекая меня в новое приключение «alla turk». Фатьма-ханым, как мраморное изваяние, в которое непременно хотелось вдохнуть жизнь, стояла у окна и с любопытством высматривала что-то внизу.

– И что вам наговорил этот старый болван?! – неожиданно завела она разговор так, будто мы с ней были знакомы как минимум лет десять.

– Кто-кто? – не сразу поняла я.

– Öf! – недовольно фыркнула она точь-в-точь, как делает моя соседка Эмель, когда путает время кружков детей или опаздывает на очередное свидание. В исполнении стамбулок это междометие не предвещает ничего доброго, и я медленно попятилась к двери.

– Стой, иди сюда! – и она резко затрясла старой тонкой ладонью. Этот жест мне хорошо был известен, хотя и смешил каждый раз, стоило его увидеть. Если мне нужно подозвать одну из своих дочурок, я поднимаю руку ладонью кверху и, сгибая пальцы, приглашаю подойти. Я думала, так делают все – но только не в Стамбуле. Здесь люди напрочь отказываются понимать этот жест и коверкают его настолько, что остается только удивляться. Зовут к себе они исключительно ладонью книзу и считают это совершенно логичным и естественным.

Не думая, я направилась к старушке у окна. На тротуаре все еще переминался с ноги на ногу странный старичок.

– Вы знаете его? – поинтересовалась я, пристально разглядывая даму, пока, как мне казалось, она была сосредоточена на другом.

– Во-первых, его знают все в этом районе, а во-вторых, моя старость не дает тебе права разглядывать меня так, будто я полоумная!

Вот это поворот! И я едва не начала заикаться от прямолинейности, к которой давно пора было привыкнуть. Узнать бы, откуда в этом городе берутся столь необычные старушки, к которым едва ли применишь образ «божьего одуванчика»! Они были повсюду, и с каждым годом их становилось все больше и больше.

– Простите меня, я зашла, потому что этот человек внизу сказал мне…

– Ты ужасно говоришь по-турецки… – Она странно блеснула глазами и изобразила нечто наподобие улыбки, хотя ей это совершенно не шло.

Ничего не понимая, я стояла как вкопанная и, насколько мне позволял разрез собственных глаз, сканировала помещение: интерьеры всегда были моей слабостью.

А комната и впрямь была необычной. Пепельные обои, выгоревшие и оттого выглядевшие удручающе, местами прохудились настолько, что кое-где сквозь них проглядывала нагота кирпичной кладки.

Оголенные стены стыдливо прятались в полумраке неосвещенной комнаты: так ведут себя дряхлые старухи в женском хаммаме, пытаясь скрыть обвисшую кожу на изуродованных артритом коленях, морщинистые локти и обесцвеченные глаза, в которых отражается лишь безразличие окружающих…

Очарованная печальным великолепием старины, я глубоко вздохнула, борясь с налетевшим головокружением. В Стамбуле меня все чаще накрывал синдром Стендаля[307], бороться с которым в этом городе было так же невозможно, как, скажем, в испанском Вальядолиде или итальянском Бергамо.

Комната будто вздохнула вместе со мной и поджала тонкие старушечьи губы. Все в ней было убого: рассохшийся стол с перекошенными ящиками (определенно, он нуждался в помощи слесаря); колченогое сгорбленное кресло с витиеватой монограммой на спинке; небольшая оттоманка для приема посетителей – сколько же пыли на всех этих вещах… Груда бумаг, газетных вырезок, чужих фотографий небрежно сгружена в дальнем углу… Да тут и недели не хватит, чтобы разобрать этот хлам – прикинула я профессиональным взглядом той, что меняет дома как перчатки и давно стала гуру упаковки и распаковки вещей.