Эсмира Исмаилова – Тайны Стамбула: любовь и рецепты старого города (страница 59)
И все же были те, на чьем фоне стамбульские мужчины меркли в своем глобальном предназначении коммуницировать (точь-в-точь по Хараре). И этим фоном были… стамбульские женщины, потому что переговорить их – задача не из легких.
Моя знакомая Миле (ее я упоминала как любительницу кошек) каждое утро начинает с пробежки – так она называет променад в несколько сотен метров до небольшого кафе, в котором я обычно начинаю трудовые будни. Не успеваю я раскрыть крышку лэптопа, как она, в полной экипировке женщины-марафонца – лосинах и бейсболке – уже подсаживается ко мне и вполголоса начинает рассказывать о бессоннице. Вполголоса – потому что за соседним столиком завтракает владелец цветочного магазина, что за углом. Он вдовец и все еще хорош собой, а потому незачем ему знать, что у одинокой девушки по ночам бессонница. Миле старательно улыбается в его сторону, но все тщетно: очаровательный цветочник лишь кивком головы приветствует нас и тут же испаряется. Еще бы! Сегодня у него завоз новогодних елок.
– Выберите мне попышнее! Пожалуйста… – Мило улыбаюсь. – Моя дочка уже не дождется, когда будем украшать елку.
– О! Для кючук-ханым[298] я выберу самую красивую! – Амку в районе знают все. Она шумная, капризная и совершенно непослушная – все, что обожают в детях турки, при ней. Стоит ли удивляться, что стамбульские женщины так далеки от образа покладистых хранительниц очага, если местные дети и вовсе не совместимы с общепринятым представлением о «цветах жизни»?
– Кстати, как твоя дочурка? – интересуется Миле и тут же подзывает официанта, чтобы заказать традиционное фасулье[299] и несколько стаканчиков чая. За легкой перебранкой с официантом, который не понимает, как ей подать тушеную фасоль на завтрак, она, конечно же, пропускает мимо ушей все, что я успеваю рассказать про Амку, и как ни в чем не бывало продолжает утомительный рассказ о бессоннице, правда, теперь намного громче.
Миле – настолько настоящая стамбулка, что, пообщавшись с ней, складывается впечатление, будто побывал в самом центре старого города. Она заглушает всех и вся своим шумным присутствием, так что приходится с трудом пробиваться сквозь дебри ее монолога, чтобы добраться поближе к сути и быть услышанным …
Город ведет себя так же. Он необъятный, и оттого ему прощается многое: невнимательность, сбивчивость, сумбурность и отрешенность. Стамбул всегда думает о своем, а ты идешь тихо рядом и едва слышным голосом спрашиваешь: «О чем ты думаешь?», но в ответ он молчит…
Не хочет отвечать или не знает, что ответить?..
Миле никогда не в курсе своих дел: у нее одновременно все сложно и очень легко. Ну разве так бывает? Скажем, можно ли после пробежки (пусть даже такой сомнительной) уминать пшеничный симит, залитый сливками и медом?
– Ты думаешь, я не знаю, что делаю? – удивляется она, когда я задаю вопрос о ее рационе. – Я в плохой форме?
– Конечно, нет, ты выглядишь изумительно, – после этих слов она запихивает очередной кусок бублика в рот, а я лишь сглатываю слюну. История с весами до сих пор не выходит из головы.
– А ты что не ешь? Или до меня уже успела перехватить, проказница? – смеется она.
– Я на диете… Хочу сбросить немного… – тоже полушепотом произношу, а Миле начинает оглядываться: нет ли рядом симпатичного цветочника…
– Ты неправильно худеешь, – авторитетно заявляет она, и я ей верю. В сорок с лишним у нее стройная фигура даже при весьма калорийном рационе. Плешивая кошка появляется на горизонте, и моя собеседница приходит в полный восторг. Понимающие взгляды официантов обращаются к ней. Все умиляются идиллической сценкой встречи кошки с человеком, а я лишь качаю головой, перебирая в голове известные заболевания, передающиеся от беспризорных четвероногих человеку. Но, кажется, в этом городе у людей врожденный иммунитет к лишаю, лямблиозу, бешенству и всему остальному, к чему причастны эти очаровательные создания. Миле звучно чмокнула розовый нос и тут же получила лапой по уху:
– Hoppala![300] Драться вздумала?! – И в качестве наказания она сунула добрый ломоть хрустящего симита в морду заносчивой кошке. Та вяло попинала его прямо на диване и принялась слизывать воздушный каймак.
– Если хочешь похудеть, есть надо то, что любишь, но!
– Но? Неужели есть какое-то «но», которое будет работать?
– Конечно! Посмотри на меня. – И она сложила пальцы щепоткой и потрясла ими прямо перед собой. – Нужно делиться. Тем, что ешь, понимаешь? В этом секрет.
То, что делиться хорошо, нас учили еще в детском саду – это я хорошо помнила. Но еще лучше я усвоила то, что оставлять на тарелке ничего нельзя. За мастерски размазанное по донышку пюре с котлетой посудомойка тетя Клава грозилась наподдать половником и вспоминала непременно войну, когда за точно такую котлету дети Родину могли продать. «Эх, вы-ы-ы-ы… Сытость не беда, сама не придет», – с негодованием заводила она и резко выдергивала из-под хлюпающих носов тарелки. То были первые уроки жизни, диетологии и истории, преподнесенные однажды невзначай, но так надолго…
Миле щедро отложила половину порции ароматной, только что приготовленной фасулье и продолжила чтение лекции по правильному питанию, полагаясь на собственные опыт и умозаключения.
– Ты ешь… Это блюдо для тонкой талии. А я буду объяснять. – И она приступила к сумбурному жизнеописанию давно усопшей родственницы, а я принялась за фасоль, рассчитывая на скорый эффект в области корсета, так некстати отвергнутого прежними поколениями. – Моя бабушка до последних дней была стройной, как девочка. Когда ей было восемьдесят пять, она решила примерить свое свадебное платье. И представь себе, оно прекрасно село на нее! Она столько знала! И все это рассказывала нам долгими вечерами…
– О том, как быть в форме? – Я представила бабушку Миле в свадебном платье. Этот образ показался довольно авторитетным. Будь я основательницей курсов по похуданию, непременно в качестве рекламы взяла бы бабулю в подвенечном наряде с подписью «Время уходит, объемы остаются».
– Она говорила с нами обо всем… Даже так и не припомню… Усаживала нас кушать и начинала истории про то, как ходила на базар, как ей не ту фасоль продали…
Не знаю, что там было с фасолью у бабушки Миле, но у меня на тарелке лежали невероятно нежные стручки, запеченные в ароматном томатном соусе. Прежде такого блюда я не встречала.
– Ешь-ешь, это полноценный белок, да еще и море клетчатки, – подзадоривала Миле и продолжала рассказывать про все, что помнила, знала и слышала…
– Ты сама ешь, – напомнила я ей об остывающем завтраке, на что она равнодушно махнула рукой, но несколько жирных стручков все же запихнула в рот, не переставая при этом говорить.
– А нас учили: когда я ем, я глух и нем, – поделилась я народной мудростью, которую вбили все в том же садике. За разговоры во время еды на нас шикали и давали добавку, а страшнее добавки мог быть только половник тети Клавы, так что ели мы тихо как мыши.
– Глупость какая! – воскликнула Миле. – Когда же говорить, как не за столом?! Все сидят, никто никуда не спешит, дела отложены…
Я бросила взгляд на позабытый в углу плюшевого дивана ноутбук, уже, видимо, не рассчитывавший сегодня быть открытым.
– Получается, ты всегда говоришь во время еды?
– Ну да… Так делают все, – впервые смущенно произнесла Миле. Похоже, она даже не задумывалась, что так успешно совмещает два самых любимых занятия стамбульцев: прием пищи и беседу.
– Но как можно есть, если рот все время занят болтовней? Получается, ты вовсе не ешь или ешь очень мало, – и я указала на почти нетронутую порцию. – Ты должна быть голодной…
– В том-то и дело! Когда говоришь за столом, то перестаешь хотеть есть, голод уходит. Не знаю, как так получается, но я всегда сыта…