Эсмира Исмаилова – Тайны Стамбула: любовь и рецепты старого города (страница 33)

– Видимо, он был неплохим человеком, – тихо произнесла я и принялась за немного остывший пирожок.

Невидимая корочка хрустнула, и нежнейшее тесто запело гимн пшенице, клейковине и маслу – всему тому, что отрицают современные диетологи. Мне хотелось выкрикнуть: «Долой нутрициологию!» – и присягнуть на верность калориям, однако Гезде окинула меня таким взглядом, что пирожок пришлось вернуть на место.

– Говоришь неплохой? Предатель, вот он кто! Бросить свою любовь ради денег! И еще прикрывался тем, что делает это для нас…

История обрастала новыми деталями, о которых мне не терпелось поскорей узнать, чтобы вернуться к невероятному пиши, из сердцевинки которого маслянистой струйкой сочился эликсир истинного наслаждения.

– Простите, Гезде-ханым, за лишние вопросы. Но, возможно, он и вправду хотел съездить на заработки, а после вернуться к вам?

Старушка пристально посмотрела, задумалась – как будто эта мысль ни разу не приходила ей в голову за долгие десятилетия.

– Но вы хотя бы сообщили ему о сыне?

И тут я промахнулась. Глаза Гезде заискрили, и, мигом схватив блюдо, она отставила его подальше на подоконник и нравоучительно начала цокать, как это делают стамбульские пенсионеры, чтобы пристыдить какого-нибудь сорванца: за то, что он громко говорит, быстро бегает – в общем, за то, что молод. Это цоканье как знак признания неизбежности: прошлое не вернуть… Ее узко посаженные бесцветные глаза покраснели.

– Простите меня… Ваша жизнь такая, какая есть. Я лучше пойду. Скажу Сергену, что невеста из меня не вышла, – мне захотелось тепло улыбнуться этой крохотной старушке, которая вот-вот готова была разрыдаться.

Она вздохнула, вернула блюдо с пиши на стол и даже пододвинула его прямо к моему носу.

– Я не умею говорить об этом, сразу злиться начинаю. Когда он уехал в Италию, я узнала, что беременна. Мать испугалась, что отец убьет за такое, и сказала, чтобы уезжала в город и тайно избавилась от ребенка. Денег дала, адрес акушерки написала. В Стамбуле я два дня искала ту лекарку, а потом оказалось, что ее арестовали, потому что нельзя было аборты делать. Помню отправилась я на Галатский мост, думала, брошусь в Золотой Рог. Там много таких, как я, лежит на дне… У нас ведь раньше строгие нравы были. Это сейчас все по-другому стало. И хорошо, что так. В общем, от всей этой рыбной вони на мосту меня как вырвет прямо на дяденьку одного. Он там с удочкой рыбачил. Испугалась я, еще больше заплакала, а он взял меня нежно за руку и говорит: «Одна тут, что ли?» И взял к себе жить. Так мы и поселились у него, в крохотной квартирке в Балате. Он по утрам уходил на мост рыбачить, а к вечеру возвращался. А потом родился Серген, а я молчала, что он от чужого. Зачем было обижать человека? Он добрым был ко мне, не бил никогда, молчал в основном… А через год он умер. Квартиру его мы продали и купили эту. Так жизнь у нас с сыном и наладилась.

Я вспоминала старый Галатский мост, который шесть веков назад хотел проектировать сам Леонардо да Винчи. Он лично подготовил чертежи и отправил их султану Баязиду, которого новаторские идеи гениального конструктора отпугнули. Османские правители не любили рисковать – так Стамбул лишился, возможно, своей главной достопримечательности, которая, впрочем, могла и не дожить до наших дней. Письмо Леонардо со всеми рисунками не так давно было найдено в дворцовых архивах, и сегодня каждый может лицезреть наброски невероятной для тех времен каменной конструкции. Нашлись даже ученые, которые справедливости ради воссоздали в уменьшенном виде задумку великого Леонардо, и – о чудо! – мост вышел бы славным, прочным и даже абсолютно устойчивым к землетрясениям.

Жители средневекового Константинополя безропотно перебирались с берега на берег изогнутого Халича по воде, пока в девятнадцатом веке не появились современные мосты, которые перестраивались в угоду новым правителям и архитекторской мысли. Соединяющие словно два разных мира, мосты через Золотой Рог были тем местом, в котором замирала жизнь. Словно портал в прошлое, Galata Köprüsü и по сей день возвращает каждого, кто ступит на его пропитанное солью нескончаемое полотно, в далекое прошлое великой империи, которая зарождалась на том самом месте, где, возможно, стоите именно вы. Застывшие фигуры рыбаков с устремленными вверх удочками будто прошивают воздух плетеными лесками: их неспешно отточенным движением забрасывают подальше в серые воды пылающего в лучах заходящего солнца залива.

Рыбак всегда надеется на крупный улов: кто-то мечтает о серебристой пеламиде, которую здесь называют паламутом, кто-то – о ромбовидном калкане, а некоторые чудаки и вовсе рассчитывают на голубого тунца, который нынче в этих водах большая редкость.

В итоге к вечеру рыбацкие ведра полны дешевой серой кефали и мелкой невзрачной хамси. Все как в жизни…

Гезде медленно пережевывала невидимым ртом золотистое тесто и сосредоточенно смотрела в стену: так делают люди, когда погружаются в воспоминания. Не хотелось ее отвлекать, но мне было пора.

– Я пойду, а вы отдыхайте, – ласково сказала ей.

Старушка улыбнулась.

– Ты запомнила, как пиши делать? Каждое утро готовь, и ни в коем случае не ешь круассаны и корнетто. Кстати, отец Сер-гена, как ты и сказала, вернулся в деревню. И не женился даже, я недавно узнала.

– Так что же вы не поедете туда? – История принимала новый оборот. – Я же говорила, что он неплохой человек. Тем более ваш сын хочет один пожить, семью создать. А вы его опекаете вместо того, чтобы свою жизнь устраивать. Время-то не ждет…

Старушка махнула ладонью, чтобы я подошла, и, озираясь на распахнутое окно, прошептала:

– Я не из-за Сергена не еду. Это я так говорю только. Он тут ни при чем. А вот отца его боюсь увидеть. Тогда он молодой был, а сейчас старый, наверное, страшный, как наш бакалейщик – черт, ей-богу! Испугаюсь я…

Пораженная этим признанием, я едва сдерживала улыбку, которая так и норовила прорваться наружу безудержным хохотом, но нужно было смолчать во что бы то ни стало: старушка обладала скверным характером и могла выкинуть любую штуку. Из окна подул ветер, и белоснежный хохолок заплясал на темечке одной из самых неразумных тейзе, каких мне только приходилось видеть.

– Ваш возлюбленный мог измениться и в лучшую сторону. Не всех ведь портит старость. Вы, к примеру, тоже изменились, – и я указала на фотографию в потертой пластмассовой рамке у входа в кухню. На пожелтевшем листке стояла миниатюрная женщина со смешными рыжими вихрами на макушке, а рядом с ней такой же рыжий мальчуган. – Когда человек любит, разве морщины имеют значение?

Гезде молчала, и только губы перебирали неслышно: возможно, эти были привычные ей бранные словечки в адрес несчастного паренька из ее прошлого; или же она репетировала фразу, которую произнесла бы, будь он сейчас рядом…

– И еще мне кажется, что Сергену нужно сказать правду про отца. Он уже взрослый, и это может полностью поменять его жизнь. Ведь он и итальянский ресторан открыл лишь потому, что думает, будто его отец итальянец.

Гезде даже всплеснула руками:

– То-то и оно! Ради отца он старается! А его не волнует, что для меня все эти пиццы-миццы, тирамису-мирамису как ножом по сердцу?!

Умению стамбульцев эмоционально окрашивать монологи позавидовали бы даже итальянцы. Особый восторг вызывала привычка добавлять к каждому слову любую рифму, начинающуюся на букву «м». Так, в незатейливом разговоре соседок можно частенько уловить приглашение на kahve[188]-mahve; продавец картофеля на базаре будет звонко кричать «patates[189]-matates; а мама недовольно отдергивать ребенка от игрушечного магазина со словами о том, что у него и так полно oyuncak[190]-moyuncak. На первых порах раздражавшая привычка приклеилась настолько быстро, что вскоре мы с Дипом изъяснялись, как прирожденные стамбульцы: в рыбной лавке непременно покупали анчоусы-манчоусы и хамси-манси;

веселого зеленщика, который приветствует меня громким Nasılsınız?[191], я просила завернуть увесистый пучок roka[192]-moka, а в очереди за свежими артишоками смешно повторяла за добродушными хозяюшками enginar[193]-menginar, чтобы не выделяться в компании истинных стамбулок. Возможно, мы еще долго коверкали бы язык, если бы однажды наша восьмилетняя Амка не пришла утром в спальню и не заявила, что пора бы «завтракать-мавтракать». Меня, поклонницу чистых литературных форм, подобная рифма из уст малолетнего чада серьезно взволновала, и в тот же день мы отказались от милой фонетической шалости, хоть порой сдержаться было очень и очень непросто.

Под окном кто-то тихо позвал.

– Ане! Это я! У вас все в порядке? Вы не ссоритесь?

– Что же мне ссориться с невесткой родной? – резво вскочила со стула Гезде и кинулась к окну. – Hadi eve gidelim! Konuşmamız gerek![194]

– Так ресторан же открыт! Как я брошу?

– Закрывай, говорю, и иди домой! Нашел о чем беспокоиться. Разве это ресторан? Название одно, да и только! – И мне тихонько с лукавством добавила:

– Хорошо хоть, что его отец в Японию не поехал. А то бы Сер-ген суши лепил мне под окном. Не выношу запаха рыбы! Öf… – протяжно произнесла она, что означало «фу, какая гадость…»

Пока на улице скрипели опускающиеся рольставни, Гезде не могла найти себе места. Она потерла сухенькие ладошки, окинула кухню скорым взглядом, остановилась на мне, будто думала, можно ли мне верить. А вдруг я дала ей неверный совет и лучше оставить все как есть? Нужна ли правда после лжи длиною в жизнь?