Эсмира Исмаилова – Тайны Стамбула: любовь и рецепты старого города (страница 32)

– Кефира стакан? – поинтересовалась я, потому что способ приготовления пиши выглядел, к моему удивлению, просто, и я решила повторить это дома.

– Где ты увидела стакан? – резко ответила старушка. – Лью на глаз – так всегда вернее. – При этом она одарила меня таким презрительным взглядом, как будто я уточняла не рецепт, а номер ее банковской ячейки. В любом случае вдаваться в детали охота у меня была отбита надолго.

На улице то и дело звучали голоса посетителей ресторана, на что Гезде каждый раз давала язвительные комментарии: «эти чаевые не оставляют», «парочка скупердяев – делят порцию пасты пополам», «сосед – вечно просит поесть в долг»… Пока она критиковала каждого, кто ступал на порог заведения Сергена, ее длинные тощие пальцы разминали липкое тесто, которое, к моему удивлению, через каких-то десять минут собралось в шар идеальной консистенции. Она покрыла его полотенцем и снова потянулась за сигаретой. Вскоре новая партия дымовых колец закружилась в медленном вальсе прямо у моего носа, и мне пришлось мысленно признать, что пассивное курение – это особый вид физического насилия. Едва сдерживаясь от нестерпимого желания раскашляться, я все же старалась держаться правил приличия, которые запрещали мне издавать любого вида звуки за столом. Чашки чая рядом не было, так что я вдохнула как можно глубже полной грудью, чтобы успокоить раздраженное дымом горло. Гезде протянула мне пачку:

– Возьми одну. Но не больше, иначе мне не хватит, а в магазин я сегодня не пойду.

Сколько бы щедрым ни было это предложение, я помотала головой, чем явно обрадовала одержимую курильщицу. Она выпустила еще пару колец мне в лицо и, глухо прокашлявшись, заявила:

– Никогда не доверяла тем, кто не курит.

Ее узкие глаза вонзились в мое лицо, так что я ощутила некую болезненность в области щек, как если бы она щипала их своими крючковатыми пальцами.

– Какое же отношение курение имеет к доверию? Разве порядочный человек не может беречь свое здоровье? – я все же решила защищаться.

– Ну, во-первых, здоровье беречь бесполезно, если не собираешься жить вечно. А во-вторых, что же порядочного в той, которая представляется девушкой моего сына, а сама впервые в жизни его видит?

Меня раскрыли. Жаркая багряная краска подступала к ушам, медленно наползая на щеки. Еще немного, и она подойдет к глазам, и тогда слезы обиды хлынут и никто и ничто их не остановит. Именно так предательски организм реагировал на любое постыдное действие. Подобным образом я сгорала от стыда каждый раз, когда меня разоблачали и при этом глядели прямо в глаза. Утешением служило лишь то, что во мне определенно присутствовало некое подобие совести, что не может не радовать любого стремящегося к духовному развитию человека. Но еще больше удручало то, что все чаще мое поведение взывало к той самой совести, которая в хорошем человеке должна мирно спать, так как в ней нет никакой надобности.

– С чего вы взяли, что я встретила вашего сына впервые? – вопрос был риторическим, так как я, прижимая к груди сумку, направилась в сторону двери.

Гезде хрустнула сухими костяшками пальцев и звучно рассмеялась. Затем она поднялась и подошла к окну:

– Вот тут я дежурю, моя дорогая! Слышимость отличная! Окно открыто и зимой, и летом – если закрыть, сразу кислорода не хватает. Серген мой не в курсе, что у меня здесь вахта, а я ему и не сообщаю. Мужчинам, знаешь ли, вообще знать много не надо. У них мозг… как тебе сказать? Примитивный, что ли?

К подобным феминистическим замечаниям, звучавшим в последние годы все громче и смелее, я давно привыкла, и все же такие слова по отношению к собственному сыну вызывали недоумение.

– Но он ведь ваш сын…

– Он прежде всего мужчина, а они все из одного теста слеплены. Ой, тесто! Забыла! – спохватившись, старушка заглянула под полотенце и с довольной улыбкой кивнула мне: – Ну, куда собралась? Раз пришла, давай уже вместе пиши жарить, или бросишь меня, как все мужчины?

Я осталась. Гезде разделила тесто на пятнадцать кусков, скатала их в шарики, а после каждый расплющила ладонью.

– Что сидишь, обиделась, может? Невестушка… – сухо, но в то же время с интересом поинтересовалась она. – Бери ложку, покажу, как в пиши делать отверстия.

Она ловко пробивала ручкой ложки окошки в самом центре лепешек, а после быстро начинала крутить – дырочка превращалась в идеально ровный просвет. Мне давалась эта манипуляция сложнее.

– А пальцем не удобнее разве? Можно мне попробовать по-своему?

Старушка грозно шикнула.

– Из-за таких, как ты, весь мир с ума сходит. Все хотите делать по-своему. А старикам куда? На свалку? Наши бабки так делали, а вы хотите все переломать.

Я задумалась о понятии «свалка времени», на которой давно пылились патриархальные устои домостроевского толка. Традиционность во всем ее архаическом очаровании блекла на глазах, и лишь вековые старухи, грозно клацая клюками по обитым тротуарам рассыпающихся улиц, бросали вслед молодым осуждающие взгляды, а некоторые даже бранные слова.

– Старость не терпит молодости, да? – неожиданно спросила я.

Гезде в это время наливала подсолнечное масло в стальную сковороду, которая потрескивала на огне миниатюрной плиты на две конфорки.

– Скажу больше… В нашем возрасте мы молодость ненавидим.

От такого откровения дрожь пробежала по телу, хотя я тут же успокоила себя тем, что в свои «хорошо за тридцать» (или «хорошо под сорок») могла уже выбыть из группы юных ненавистников.

Масло тихим шепотом вторило словам склонившейся над ним хозяйки. Несколько секунд она подержала ладонь над сковородой, резко отдернула и торжественно произнесла: «Hazır!»[185]

Она аккуратно выкладывала расстоявшиеся лепешки с отверстиями по центру в шипящее масло, и тысячи крохотных пузырьков вмиг взмывали со дна сковороды, обволакивая хрустящей корочкой пиши. Гезде не отходила ни на шаг, она влюбленно крутила раздувающиеся пончики, заботясь о том, чтобы подрумянивались они равномерно. Сливочно-карамельный аромат, который может дать лишь сочетание горячего масла и глютена, одурманил меня настолько, что я уже не замечала ни паутины в углах, ни склянок, расставленных невпопад по хаотично развешанным полкам, ни микроскопических размеров всей кухни, способной вызвать приступ клаустрофобии у каждого. Все это потеряло смысл, неожиданно наполнившись новым – воздушными пиши, которые росли на глазах и вот уже беззастенчиво выглядывали из высокой сковороды.

– Что, не терпится? – заметно подобрев, заговорила Гезде. На бесцветных щеках заядлой курильщицы появился очаровательный румянец, который удивительным образом идет возрастным женщинам. Ее растрепанные волосы хоть и тонкими, но ровными локонами обрамили микроскопическое личико, жесткий взгляд смягчился, и даже из окна вместо тоскливого поскрипывания ржавой маркизы полились нежные свирели горлинки.

Я аккуратно смела остатки муки со стола, чем заслужила одобрительный кивок хозяйки: дополнительная пара женских рук в доме всегда к месту. По случаю намечавшегося чаепития Гезде, ловко вспорхнув на шатающуюся табуретку, достала с верхней полки запылившийся çaydanlık[186]. Мне пришлось его вымыть, а после заварить крепкий чай. Довольная старушка в нетерпении ждала густого обжигающего напитка, который за годы жизни в Стамбуле я научилась готовить всеми возможными способами.

Двухъярусный агрегат, без которого не обходится ни один дом и ни одна забегаловка в этом городе, был настоящим чудом техники, хоть и весьма примитивным. В Османской империи чайданлык появился сравнительно недавно (впрочем, как и сам чай), хотя его прародители до этого уже успели покорить ряд стран. Древние римляне, скажем, использовали тысячи лет назад аутепс – высокий кувшин, в нижний отсек которого закладывались угли; китайцы и сегодня частенько прибегают к помощи хого, нечто среднее между самоваром и кастрюлей, в котором готовят мясо и даже варят супы. Некоторые любители истории поговаривают, что однажды тульский самовар был доставлен ко двору султана в качестве подарка и так прижился на дворцовой кухне, что его скоро переформатировали в известный нам чайданлык, который, нужно упомянуть, частенько называют здесь семавером. А не является ли семавер потомком того самого самовара? Конечно, в кругах, одержимых чайджи[187], историю эту лучше не упоминать, так как каждый местный любитель чая свято верит в уникальность, чистокровность и первородство толстобокого чайданлыка.

Тарелка ароматных пиши дымилась на столе, и я в нетерпении ждала, когда хозяйка даст отмашку и мы сможем оценить нежный вкус жареного теста. Это был настоящий привет из детства: запах короткой остановки на безызвестной железнодорожной станции, шумной привокзальной площади в сочетании с тонким ароматом чемоданной кожи, запах студенческой столовой и выходных, проведенных у бабушки. В отличие от привычных нам жареных пирожков, пиши были не вытянутой, а округлой формы с премилыми дырочками в центре. Пока я вдыхала чарующий аромат, Гезде в умиротворении погружалась в серое облако сигаретного дыма.

– Вы так много курите… Давняя привычка?

– О-о-о, очень давно! Это отец Сергена научил меня. Курить и готовить пиши. Я-то молодая была, глупая, ничего не умела…