Эсмира Исмаилова – Тайны Стамбула: любовь и рецепты старого города (страница 31)
– Выходит, отец Сергена итальянец? Был итальянцем? – на всякий случай поправилась я, так как не сомневалась, что данный женский типаж не потерпит рядом компаньона. Гезде вытянула длинную жилистую шею в сторону двери, прислушалась – никого.
– Да какой там итальянец! – в сердцах воскликнула она и тут же приложила тончайший указательный палец к почти незаметным губам: то ли они были такими бледными, то ли тонкими – но различить их на ее землистом лице было практически невозможно. – Только ты тс-с-с! Bak bana, bu bir sır![179]
Легкость, с которой стамбульцы избавлялись от тайн, поражала неоднократно, однако заполучить семейный секрет длиною в жизнь за пять минут! Я била все рекорды конфидентов, что, конечно, тешило мое самолюбие. Наверняка я была бы чудесным психологом. Или исповедником? Дознавателем? Образ должностного лица в погонах спугнул мимолетную фантазию, и я вновь сосредоточилась на пачке с сигаретами, которая все еще оставалась запечатанной.
Хозяйка в это время совершала действия, смысл которых был утерян в самых дальних архивах моей памяти: на столе появилась жестяная банка Shazel с растворимым кофе, которые Гезде ловко заварила еще не успевшей вскипеть водой. Блеклая пенка завертелась на поверхности кофейного варева, распространяя по кухне давно забытые ароматы студенческих лет. До кофе быстрого приготовления не опускалась даже Эмель: когда ей было лень возиться с джезвой, она прямиком направлялась к нашей двери, за которой ее всегда ждал свежий душистый türk kahvesi[180]в начищенной до янтарного блеска медной турке.
В кухне же моей новой знакомой, сколько я ни искала, казалось, не было ни единого уголка, в котором могла быть припрятана такая незатейливая вещица, как джезве. Старушка сделала смачный глоток и уже потянулась за сигаретами, как я напористо бросилась спасать свои легкие:
– Так значит, отец Сергена – не итальянец? И кто же?
– Кто-кто? Никто! – и она снова с большим аппетитом отхлебнула едва ли не половину чашки. – Был один, в Бурсе[181]работал на заводе Fiat. Знаешь, машины такие? Крохотные… Не машина, а недоразумение, одним словом. Ну, точно, как его отец! – и она ловко выплюнула нецензурное слово, которое я частенько слыхала во время прогулок по небезопасному району Куртулуш. – Я поехала к родственникам, там родня мамина жила. А он только инженером устроился, по-итальянски говорить умел. А я что? Дуреха та еще… Уши развесила, а он мне: «Синьорита». Это как по-нашему hanımefendi. Мне-то приятно… Вот все у нас и случилось.
– Любовь, значит?
– Да какая там любовь! Его отправили в Италию в командировку, там он и задержался.
– А вы? – История поражала банальностью, и все же в каждом новом исполнении звучала оригинально и немного печально.
– А что я? Как будто мы, женщины, беременность на паузу ставить можем? Девять месяцев отходила – и вот, итальянца родила! На свою голову…
За окном раздались голоса, и старушка бросилась высматривать новых посетителей ресторана. Держась рукой за трубу, она мастерски свесилась и замерла, вслушиваясь в прерываемую гудками мотоциклов спешную речь. Наконец она махнула рукой и, скроив пренеприятнейшую гримасу, резко опустилась на стул:
– Опять не те пришли. По голосу слышу, что денег нет. Чашку кофе закажут, а потом сидеть три часа будут. Только скатерти помнут. А мне гладь потом, – и она снова перешла на бранную лексику, смысл которой, к моему счастью, я не понимала.
– Ресторан убыточный? – тихо спросила я.
– Еще какой! Сергену пришло ведь в голову итальянскую кухню открыть! В Стамбуле! Все мечтает, что отец его явится однажды из Италии… Он ведь думает, что сын итальянца…
– Так вы бы сказали ему правду, и было бы проще: откроет здесь денерную на радость соседям… А то как-то жестоко по отношению к нему…
– Жестоко?! – старушка резко поднялась и в мгновение ока схватила костлявой рукой сигареты. Затрепетал огонек, раздуваемый прерывистым дыханием раздосадованной женщины. – Жестоко было меня одну, девочку совсем, отпускать в большой город с младенцем на руках. Мы скитались с квартиры на квартиру: одним говорила, что он мой младший брат, другим – что сиротка из деревни, которого попросили понянчить. Он только лет к десяти и начал называть меня anneciğim[182], а до этого сам не знал, чей он. Я мало с ним говорила…
Уже как несколько минут я пристально всматривалась в ее холодные безразличные черты, тонкий крючковатый нос, губы-ниточки, которые она поджимала внутрь – так что казалось, у нее и вовсе нет рта. Эта пронизанная болью и злобой женщина размыкала их только для того, чтобы выкрикнуть резкое словцо или выпустить ровнехонькое кольцо табачного дыма – мастерства ей в этом было не занимать. Одно за другим поднимались к низкому потолку очаровательные облачка – пышные, как дрожжевая праздничная сдоба.
Гезде улыбнулась. Видимо, она гордилась своим умением, и восхищенный взгляд пришелся ей по вкусу.
– Пиши-пиши… – улыбнулась она, что было для Гезде совсем не характерно. – Ты ведь пробовала наши булочки? Я от них без ума! Пекла бы хоть каждый день, да есть некому. Сер-ген с утра пораньше бежит в свой ресторан, – и она скривилась так, будто говорила про худшую из забегаловок. – Он печет корнетто! Отвратительные, сухие! Если есть неосторожно, можно порезать небо. Ты знала об этом?
Для истинной турчанки критиковать выпечку иноземных кухонь было вполне естественно, особенно если речь шла о корнетто и круассанах, что в общем-то одно и то же.
По правде сказать, стамбульские пекарни, чьи витрины могли покорить разнообразием сдобных форм даже искушенного гурмана, имели свой серпообразный прототип круассана. Ay çöreği. Этот нежный рогалик, начиненный тягучей пастой тахини, рублеными орехами и корицей, подавали еще во времена прекрасной Хюррем, которая, согласно легендам, любила начать утро со сладкого лакомства. Я же с радостью делила крохотное угощение с Дипом – мы запивали его густым турецким кофе, который должен быть непременно sade[184], что означает без сахара. И никому из нас в голову не приходило заказать круассан: простой и пресный вкус венской выпечки не шел этому пряному городу, игравшему нашими чувствами легко и непринужденно, как будто ему были подвластны тысячи вкусовых рецепторов.
Гезде, воспользовавшись паузой, которую я взяла для размышления о венской выпечке, расчищала стол от чашек с пакетированным чаем, а также массы вещей, которым пристало находиться где угодно, но уж точно не в кухне. Тюбик с кремом для рук, пластмассовый гребень, стопка прошлогодних газет и полиэтиленовый пакет с тонкими бигуди – все это хозяйка ловким движением смела на диванчик сбоку.
– Ну вот, – радостно заявила она, – порядок навели, теперь и за дело взяться можно. Пиши – мое фирменное блюдо. И не смотри на меня так, будто это я у тебя дома порядок навожу. Я здесь у себя, хватит с меня Сергена-аккуратиста. В моем возрасте могу жить так, как хочу! – и она резко смахнула высохшие крошки со стола прямо на пол.
Я знала, что возраст – оправдание многому: плохой памяти, доверчивости, низкой физической активности и еще массе вещей, однако впервые слышала, что с годами проявляется бунтарство, свойственное, как мне казалось, исключительно подросткам. Гезде высыпала из бумажного пакета горку муки, придала ей форму круга с углублением в центре – наподобие кратера. В него она наспех вбила два яйца, раскрошила пальцами кубик живых дрожжей и после все это залила кефиром.