Эсмира Исмаилова – Тайны Стамбула: любовь и рецепты старого города (страница 30)

– Это мама, – заметно повеселев, представил Серген родительницу так, будто передавал мне некое сокровище на долгое хранение.

Преследовавшая меня дружба с людьми «третьего возраста» настораживала, поэтому мысленно я дала слово, что на этот раз максимально быстро ретируюсь и забуду навсегда дорогу к этой итальянской траттории.

– Мам-м-ма! – неожиданно вскрикнул Серген прямо у моего уха. Для себя я отметила, что он неплохо вжился в образ итальянского шефа, по крайней мере, обращался к маме он именно так, как это пристало делать любому добропорядочному итальянцу: с любовью, уважением и страхом. Хотя разве стамбульцы ведут себя иначе?

– Ты слишком сильно свешиваешься! Отойди от окна! – И он начал махать руками наподобие того, как нерадивые кондитеры запихивают вываливающееся из квашни перебродившее тесто. Мама ничего не понимала и, напротив, высунулась еще больше, отчего даже я испугалась и ринулась к стене дома, чтобы в случае чего подхватить падающую старушку.

– Так ты невестушка наша? – неожиданно для меня спросила мама и снова принялась кашлять. Под окном валялся десяток окурков.

Старушка, звучно откашлявшись, задорно щелкнула пальцами и, выкрикнув: «Заходи в дом!», пошла открывать входную дверь. Мои планы немедленно исчезнуть растаяли так же быстро, как и пенка на сливочном капучино, который мне так и не удалось выпить этим утром. Серген торжествовал, а я, ощущая себя безвольной жертвой его хитроумного плана, поднималась по истертым мраморным ступеням навстречу очередному приключению, из которых, впрочем, и состояла моя скучная жизнь в этом городе.

Как и полагается, я оставила обувь у входной двери в подъезде, умоляя невидимые силы уберечь новехонькие кеды от чужих глаз, и проскользнула в приоткрытую дверь с легким чувством будоражащей неизвестности.

Если бы только Дипу было известно, чем грозят мои утренние вылазки, он наверняка устроил бы хорошенькую взбучку в виде невыносимо долгих лекций о поведении замужних дам. Ах, бедный Дип, знал бы он, как я не терплю нравоучений… Однако, к моему счастью, муж пребывал в блаженном неведении о рисковых буднях, и меня это полностью устраивало.

Возможно, пропахшие сушеной мятой тесные квартирки стамбульских бабушек и были не лучшим местом для фантастических приключений, однако даже они таили немало опасных тайн, находчиво припрятанных среди солонок, перечниц и прочей кухонной атрибутики. Квартирка Сергена, след которого простыл, стоило мне переступить порог парадной, была настолько крохотной, что я невольно ощутила себя небезызвестной героиней Льюиса Кэрролла, неожиданно увеличившейся в размерах. Меня заметно отличал от очаровательной Алисы возраст, однако патологическое любопытство роднило – так что, переполненная литературного авантюризма, я направилась прямиком по узкому коридору к распахнутому окну, которое уже не раз фигурировало в моем рассказе.

– Gel! Gel! Ayagda durma![174]– неожиданно заскрежетала мама Сергена. Она махала тонкими руками в сторону окна, стараясь выпихнуть кружившие в воздухе барашки сигаретного дыма.

Курение в помещении – бич стамбульского общества, которое покланяется картонной коробке с двадцатью гильзами с одержимостью первобытного фанатика. Пожалуй, любовь к сигаретам в этом городе была сильнее помешательства на футболе – главное отличие стамбульца от итальянца. По мнению моего знакомого психотерапевта, курение было своеобразным ядром нации (если не считать, конечно, безграничную привязанность к Ататюрку), которое наподобие ядра земного притягивало к себе все шестнадцать миллионов жителей столицы, количество которых росло ежечасно. Конечно, из этого числа стоит вычесть младенцев, дошколят, небольшую долю подростков, и мы получим свидетельство турецкого антирекорда – прочное место в десятке самых курящих стран мира.

Подруга Эмель утверждает, что все вредные привычки у нее из-за мужей, которые бессовестно пользовались ее добропорядочностью. В результате она одна воспитывала четырех неугомонных сорванцов, беспрестанно курила и с интонацией цитировала феминистические изречения Коко Шанель:

– Нет ничего хуже одиночества. Мужчинам оно помогает реализоваться, но нас, женщин, разрушает, – бросала она не раз, заявившись спозаранку на чашечку кофе.

Эмель умела театрально закатить глаза, пустить слезу и уговорить меня на все, что бы ей ни взбрело в голову. Я часами ходила за ней по антикварному базару в поисках костяного мундштука (чтобы точь-в-точь как у Одри Хепберн), отвечала на ее сообщения на сайте знакомств (в тот день у нее болела голова, и она боялась отпугнуть кандидатов), присматривала за ее детьми, ходила в химчистку, за устрицами, стояла в очереди за симитами – в общем, выполняла добрую долю обязанностей домашней прислуги, что вполне вписывалось в образ настоящей «подруги по-стамбульски». Нужно сказать, что меня настигло полное разочарование, когда я поняла, что дружеские обязательства лежали на мне одной, но было поздно что-либо менять: я была обречена быть у Эмель на побегушках, что приводило ее в неописуемых восторг.

– Canım[175], – произносила она любимую фразу с нарочито высокой интонацией, от которой Дипа начинало мутить, и он спешно ретировался в другую комнату. – Наша дружба – такая же редкая, как истинная любовь. Встретить друга так же сложно, как и любовь всей своей жизни…

Зная, с какой легкостью Эмель меняла мужей, я старалась пропускать елейные слова мимо ушей и начинала обдумывать план по выходу из сомнительного дружественного союза. Мне предстоял своеобразный развод – только без раздела имущества. Хотя как я была не права! Стоило мне заикнуться о необходимости поставить «дружбу» на короткую паузу, как Эмель вынесла из моей кухни подаренную ею три года назад джезве, забытый у нас с отколотой кромкой стакан и линялую морскую губку, которой я купала ее детей, когда они оставались у нас на ночевку. Все эти ценности она гордо вынесла из нашего дома, пообещав никогда впредь не появляться на его пороге. Дип в связи с этим заявлением зааплодировал и голосом театрального конферансье заявил, что первое действие спектакля окончено, чем ввел меня в замешательство: второго акта я никак не ожидала.

Лишившись (пусть и на время) подруги, я чувствовала себя вполне свободно и вспомнила о ней лишь сейчас, повстречав очень схожий типаж – курящий, не терпящий отказов и абсолютно бесхозяйственный. Кухня матери Сергена напоминала кладовку, в которой много лет не наводили порядок. Крашенные отвратительной зеленой краской стены были увешаны открытыми полками, на которых вразнобой стояли пустые банки, ставшие последним пристанищем для пауков, мух и прочих членистоногих. В углах болтались лохмотья паутины, а на плите кряхтел толстобокий чайник, медь которого не помнила ни цвета, ни уж тем более блеска. Старушка указала на стул и тут же с грохотом опустила перед самым носом две огромные чашки.

– Çay içeceğiz![176]– повелительно произнесла она, и я окончательно уверовала, что фантом Эмель настиг меня в ту самую минуту.

Чай в чашках – в этом городе такая же редкость, как, скажем, аллергия на котов или не обсчитывающий официант в туристическом районе Султанахмет. Единственное место, где можно встретить фарфор во время чаепития, – это отель Pera Palace[177]во время подачи пятичасового «Дарджилинга» или «Эрл Грея»[178]с тончайшими цитрусово-древесными нотками. Во всех остальных случаях стамбульцы пили чай в неизменных армуды, которые, по моим приблизительным подсчетам, находились в их руках добрую долю дневного времени.

Удачная форма османского стакана, которому приписывают сходство с пышнотелыми наложницами султана, идеально ложилась в руку, постепенно охлаждала содержимое, чем снискала заслуженное звание символа города на Босфоре. Социальные сети новоиспеченных туристов пестрели десятками фотографий, героем которых был он – фигурный армуды, наполненный обжигающим янтарным чаем. Неподготовленный новичок, прибывший издалека, сразу виден по тому, как неумело обхватывает тончайшие изгибы османского стакана: он оттопыривает пальцы и осторожными губами нащупывает кромку тончайшего стекла, боясь то ли обжечься, то ли порезаться. Бывалый же турист, прошедший не один десяток чайных, прекрасно знает, что ободок следует нежно обхватить двумя пальцами, как тонкое запястье любимой; женщины так же бережно держат стакан – правда, по словам все той же Эмель, представляя не запястье, а нечто другое, о чем я долго не могла догадаться…

Старушка пристально следила за мной, не давая ни секунды на изучение места, в котором я оказалась по воле невероятных случайностей.

– Меня зовут Гезде, а там мой сын… – и она протянула тонкую высушенную руку в сторону окна, под которым еще пару минут назад стояли мы с Сергеном. – Внизу у него ресторан. Итальянский… – и она насмешливо махнула рукой, как будто не верила в то, что в нем подают пасту и пиццу.

– Одно название! Он думает, что его отец итальянец, – странная гримаса пробежала по ее лицу, тут же сникла, и старушка закашлялась громче прежнего. Вместо того чтобы сделать глоток воды, она потянулась к полке за запечатанной пачкой сигарет. Нужно было решительно ее отвлечь, так как я свято верила во вред пассивного курения и не хотела омрачать утреннюю прогулку дозой токсичного никотина.