Эсмира Исмаилова – Тайны Стамбула: любовь и рецепты старого города (страница 28)
Итальянский корнетто vs турецкий пиши: история отношений длиною в жизнь
Вопреки расхожему мнению о том, что в городе на Босфоре всесезонно царит безоблачная погода, Стамбул, будто нарочно, бил в этом году все рекорды по серости и промозглости. Уличные собаки жались к теплым канализационным люкам, а кошки жалобно скреблись в запотевшие окна zemin katı[163]. Именно на низких цокольных этажах располагаются самые дешевые квартиры, отчего их окна выглядят особенно тусклыми и безрадостными. Едва ли не полностью утопленные в серые разбитые приямки, они жалостливо выглядывают из-под запыленных тротуаров в попытке отыскать хоть лучик света.
Так же и я, по привычке щуря глаза, вглядываюсь в точку на небе прямо над головой: на месте обжигающего солнечного шара гигантская чайка мечется в нелепом танце с ветром, который так и норовит сбить ее с курса и направить прочь от взволнованного Босфора, полного серебристой «ускумру»[164]и краснощекого леврека[165]. И хотя, по мнению властей, рыбные запасы стамбульского пролива неимоверно сокращаются из-за рыболовов-любителей, дневующих и ночующих на отвесных берегах Босфора, я бы не спешила обвинять несчастных горе-рыбаков. Истинными виновниками истощения биоразнообразия являются беспринципные чайки, избалованные щедрыми дарами Посейдона до такой степени, что порой от тучности с трудом поднимаются над водой.
В первый год моего пребывания в Стамбуле я, как и полагается каждому вновь прибывшему в этот город, восхищалась осанистыми величавыми птицами – они, словно по команде, изящно лакомились симитами с протянутой ладони, плавно кружили над головами для фото, нежно ворковали во время романтических прогулок по парку Гюльхане, в котором до сих пор бродят привидения красавиц-наложниц и грозных янычар. Однако как только мы сменили временный статус заезжих туристов на длительный ВНЖ, как радушные хозяева города превратились в склочных и неуживчивых соседей, которые еженощно испытывали нас на прочность.
Стоило прохладным сумеркам заретушировать спальню в лилово-аметистовый колер – закаты в Стамбуле заслуживают отдельной главы, – как две скандальные птицы стремглав бросались к парапету распахнутого окна нашей комнаты и принимались исступленно браниться на манер босоногой цыганской ребятни, которая нередко устраивала бои у часовни Нотр-Дам-де-Лурдес, что прячется в пышной тени вековых платанов прямо за нашим домом. Ночи напролет я слушала нескончаемые пересуды самых говорливых птиц из всех существующих, так что спустя несколько лет вполне понимала, о чем они судачат. Временами их бессмысленная болтовня настолько увлекала меня, что на следующее утро за завтраком я пересказывала Дипу, о чем шел разговор беспардонных птиц.
Лишенный напрочь фантазии, Дип с сожалением глядел на меня, наспех выпивал чай из тончайшего хрустального армуда и так же беззвучно исчезал, дважды повернув в замочной скважине ключ и трижды дернув ручку. Так он удостоверивался, что дверь действительно заперта. Манера Дипа «перепроверять» закрытую дверь порой приводила меня в состояние крайнего раздражения, так как смысла в ней было столько же, сколько и в моих попытках овладеть языком взбалмошных птиц. Вздумай мы обратиться к психотерапевту, диагноз обсессивно-компульсивного расстройства нам был бы обеспечен. И все же мы знали, что причиной невроза был всего лишь город, который изнурял вот уже три года распевно-тоскливыми гудками пароходов; гулом неутомляемой толпы проспекта Истикляль; гнусавыми песнями автомобильных клаксонов, нескончаемых стай мотоциклистов и сеющих панку сирен полицейских минивэнов.
Город, покорявший новичков неуемной энергией шумных площадей и великолепных монументов, теперь навалился всей тяжестью тысячелетней истории, миллионов судеб и дурманящих ароматов, которые кружили головы.
Будь я парфюмером, наверняка мне удалось бы создать некое подобие Стамбула в одном флаконе: пришлось бы смешать несколько капель просыпающегося Босфора; терпкого медового чая – того, что разливают из медных чайников в звонкие стаканы на пристани Каракей; добавить щепотку растертых в золотистую кашицу зерен золотого кунжута; самую малость городской пыли, которая забивает не только тротуарные трещины, но и расщелины наших душ…
Я брела по серой неприметной улице, по-детски размышляя о потерянной радости. Несвойственная Стамбулу тишина настораживала, но разве может быть иначе в семь тридцать утра? Я специально выходила на прогулку пораньше, чтобы не видеть толпы спешащих на работу клерков, невыспавшихся туристов, мусорщиков с гигантскими баулами для сбора отходов и жалкие фигуры попрошаек, которые, словно грибы после дождя, приумножались в центральных районах и создавали довольно удручающую картину.
Тишину влажного, пропитанного плесенью закоулка оглушил отвратительный скрежет, какой может быть создан только царапаньем гвоздем по стеклу, умноженный во сто крат. В нескольких метрах от меня сгорбленный человек пытался удержать на плечах рольставни, которые со страшным скрипом упирались в тонкую шею несчастного. Тот, в свою очередь, тянулся к упавшему металлическому шесту, которым, очевидно, подпиралась эта ни на что не годившаяся конструкция.
– Bir dakika, size yardım edeceğim[166], – крикнула я бедняге и подала спасительный шест, которым тот ловко подхватил роллету и зафиксировал ее над нашими головами. Подобный способ крепления вряд ли можно было назвать надежным, и все же в этом городе на подобных шестах, веревках, шнурках держалась не одна конструкция.
Вопросы санитарии и безопасности здесь находились под патронатом неведомых сил, которым доверял каждый: от сан-эпидемслужб до более высоких инстанций. Bir şey olmaz[167], – поговаривали местные, когда хотели задобрить бога спокойствия, который явно благоволил им.
Молодой человек, которого я только что спасла от неминуемой гибели под заржавленным роллетом, оказалось, не так уж и молод. Тонкая линия прикорневой седины выдавала в нем завсегдатая «куаферных», в которых умели искусно маскировать первые признаки возрастных изменений травяной лепешкой из басмы. Благодаря нехитрым уловкам местных цирюльников даже мужчины категории «семьдесят плюс» выходили из парикмахерских заметно помолодевшими и посвежевшими. Чего нельзя было сказать обо мне: погрузившись с головой в работу, я напрочь отказывалась от каких-либо посторонних вмешательств в свой график и потому вот уже несколько месяцев щеголяла с нелепым пучком на затылке: то тут, то там выбивались седеющие пряди, которые я попросту надменно не замечала.
Мужчина с силой растирал затылок, который пострадал больше всего. Он с обидой поглядывал на роллет, который, судя по заржавленным вкраплениям, не в первый раз давал сбои.
– Меня зовут Серген. Я шеф этого ресторана, – с гордостью указал он на яркую вывеску с итальянским названием «Napoli». Только теперь я заметила на нем серый поварской китель с двумя бортами перламутровых пуговиц и вышивкой на груди в виде хорошо известного трехцветного флага: зелено-бело-красный.
– Это итальянский ресторан, – будто стесняясь, проговорил мой новый знакомый. Подобная неуверенность легко объяснялась невероятной консервативностью турок в кулинарных предпочтениях. Местная кухня восхвалялась здесь каждым, и вопрос ее превосходства над остальными никогда не ставился под сомнение. Открытие любого заморского заведения могло быть легко воспринято окружающими как нечто предосудительное – сродни предательству, измене или дезертирству. Возможно, поэтому, увидев итальянскую тратторию на типичной стамбульской улице, я мгновенно прониклась уважением к новому знакомому, который, очевидно, человеком был отважным, если не сказать дерзким.
– Дайте мне пару минут, и я угощу вас нежнейшим капучино с настоящим сицилийским тирамису. Хотя вы, наверное, приехали в Стамбул, чтобы попробовать местную кухню?..
Дело было не в кухне. Я спешила. Мне хотелось пройти рекомендованные фитнес-гуру десять тысяч шагов до того, как улицы заполонят толпы спешащих горожан. Однако застенчивая улыбка повара была настолько милой, что я несвойственно для самой себя кивнула.
– Тирамису – как раз то, что нужно человеку, три года подряд наслаждавшегося баклавой, – с улыбкой ответила я.
– Так вы здесь живете? Простите, что принял вас за yabanci… Сейчас у нас столько приезжих…