Эсмира Исмаилова – Тайны Стамбула: любовь и рецепты старого города (страница 26)
– Да что ж с тобой такое?! – трясла меня за плечи Хатидже. Она склонилась прямо над лицом, и я хорошо чувствовала тонкий запах молотого шафрана и розового масла – именно так здесь пахнут пожилые женщины. – Сколько тебе кричу, а ты будто не слышишь вовсе! Uyudun mu?[156]
– Нет, просто привиделось… Вспомнила кое-что…
– Что вспомнила? – и она еще ближе наклонилась, чтобы получше разглядеть мои глаза.
– Вспомнила одну встречу на кладбище Караджаахмет… Знаете такое?
– Вай! – заголосила Хатидже и замахала руками, будто гнала меня прочь из дома. – Что ж за язык у тебя такой, yeşil gözlü[157]!? Разве при стариках такие места вспоминают?! Смерти моей хочешь? – И она начала применять весь арсенал суеверных штучек, призванных уберечь ее от грозного предзнаменования. Побледневшая Хатидже трижды подергала себя левой рукой за правую мочку, поплевала внутрь джемпера, постучала носком непослушной ноги по ножке стола, после чего у нее заныло колено и она, наконец, успокоилась.
– Ноги у меня от холода ныть начинают, но скоро расхожусь, не обращай внимания.
Я почти не слушала ее. Мне не было никакого дела до ее коленей, потому что щемящее чувство внутри скребло на самый невыносимый манер, заставляя сожалеть о несделанном или сделанном неверно.
– Да что ж ты сама не своя? Совсем меня не замечаешь…
Я снова включилась в реальность и из вежливости улыбнулась суетливой хозяйке. Хатидже было то ли за шестьдесят, а может, за семьдесят – в последнее время я все хуже определяла возраст. В наши дни вездесущего ботокса и прочих косметических диковинок немудрено обсчитаться на десяток лет, а то и больше. Тем более что стамбульские женщины не гнушались инъекционного омоложения, о чем повсеместно заявляли одинаково вздернутыми носами, выпирающими скулами и невероятно пухлыми губами, с трудом смыкавшимися над белоснежным рядом фарфорово-циркониевых виниров. Последние здесь предлагались каждому в качестве бонуса после лечения кариеса – за полцены.
Конечно, был и другой тип стамбульской женщины, которая никогда не задумывалась о ширине переносицы, глубине выемки над верхней губой и типом бровной дуги (определенно я принадлежала к этой группе безрассудно-неухоженных «кадынлар»[158]) – они были в меньшинстве, но все чаще встречались мне на просторах крохотного района Бомонти, в который три года назад меня занесла судьба.
Кухня Хатидже-ханым была не больше кладовки, поэтому, переключившись с печальных раздумий о несостоявшемся завтраке с Дипом, я принялась с интересом разглядывать крохотный столик, который едва ли сгодился бы для туалетного трюмо. Как можно полноценно разделать гигантскую тушку рыбы «фенер»[159]на небольшом квадрате мраморной столешницы, зажатой узкой полоской двухконфорочной плиты и мелкой раковиной, в которой едва уместится стопка из трех тарелок? Открытые полки на стене с трудом вмещали пару чашек, треснутые «армуды»[160], разнокалиберный фаянс неподобающего вида и распаренные столовые приборы в граненом стакане – три вилки и два ножа. Определенно это место годилось для чего угодно, только не для святыни, которая в моем понимании должна изобиловать десятками видов кастрюль и сковород, всевозможными сотейниками, саханами, стопками наглаженных полотенец разных составов, столовым серебром и коллекцией медных турок, развешанных непременно в порядке возрастания вмещаемого объема…
Чайник засвистел знакомую с детства песню, и клубы белоснежного пара заплясали над тусклым свистком, который давно не встречался с полировочной салфеткой.
– Вы готовите чай не в чайданлыке? – не смогла я сдержать удивления, так как турецкий дом без этого аксессуара поэтапного заваривания был просто немыслим.
– Не люблю усложнять жизнь, – спокойно заявила Хатидже и полезла за пакетиками чая, которые почему-то хранились в сахарнице. Она двигалась медленно и лениво, как будто совершала пренеприятнейшее из действий, чем ввергала меня в активную панику. Более бесхозяйственной особы мне прежде встречать не приходилось: теперь даже безалаберная Эмель, с трудом развозившая детям по утрам порошковую кашу, казалась эталоном домовитости и порядка. По крайней мере, в ее доме был отдельный ящик для приборов, среди которых наблюдался полный комплект вилок, ножей и даже ложек.
От чая неприятно потянуло синтетическими нотками малинового ароматизатора, который несколько лет назад, возможно, и показался бы мне вполне сносным, но только не сейчас. Теперь, избалованная нежнейшими сортами листового напитка из провинции Ризе, я всерьез сомневалась, что смогу сделать глоток подкрашенной жижи бурого цвета с синтетическим ароматом orman meyveleri[161]. Отношение к чаю у жителей Стамбула особое: и это при том, что знакомы с ним горожане, как ни парадоксально, менее одного столетия. Янтарный напиток легко потеснил подорожавший в первой половине двадцатого века кофе и прочно укоренился в быту каждого стамбульца. Сегодня прожить день, не опрокинув стаканчик-другой, так же нереально, как не повстречать на пути в ближайшую ekmekçi[162]с десяток блохастых кошек всевозможных пород и окрасов.
Пить чай мы сели в гостиной, из которой широкая дверь вела в кабинет Мехмет-бея – истинный уголок хаоса, заваленный книгами и газетными вырезками, в котором любого педанта наподобие моего Дипа, уверена, охватил бы тот же приступ паники, какой настиг меня на жалком подобии кухни в этой квартире.
Дип был перфекционистом, и это меня искренне радовало, так как глобальные проблемы, в красках описываемые подругами в порывах негодования и критики собственных мужей, обходили нас стороной. Я никогда не встречала грязных носков под диваном или в любом другом неподобающем месте; домашние тапочки в обязательном порядке снимались перед каждым ковром и, идеально выровненные, ожидали хозяина ровно у кромки; чашки от чая, кофе и чего бы то ни было никогда не складировались на прикроватной тумбочке, а незамедлительно отправлялись в посудомойку и временами мылись вручную. Даже беспорядок на кухне мой дорогой Дип устраивал с соблюдением всех правил геометрии, сохраняя идеальные пропорции в подражание числам Фибоначчи. Однако столь тонкие «расчеты» не спасали его от моей немилости по утрам. Я нервно приступала к уборке, с громким звоном закладывая посуду в моечную машину и изображая «Федорино горе» в лучших традициях незабвенного Чуковского.
Тяжелые деревянные часы на стене хладнокровно отбивали минуты – время, словно резиновое, тянулось не спеша… Периодически я прислушивалась к глухим звукам за входной дверью, рассчитывая вдруг увидеть вернувшегося хозяина этого неуютного дома, но каждый раз шаги проскальзывали мимо, растворяясь в гулком эхе под самым потолком парадной.
– Что, ждешь мужа? – неожиданно нарушила тишину Хатидже. Она практически залпом опрокинула свою чашку и, кажется, не отказалась бы от еще одной, но боль в колене мешала подняться с кресла.
– Давайте налью вам еще чаю, – я прочитала ее мысли и направилась в кухню.
– У меня, возможно, была бы сейчас такая дочь, как ты, – крикнула вслед старушка. – Я ведь не прочь была родить, но в моей ситуации… Знаешь ли, у нас такое не приняли бы…
– А что за ситуация? – я выглянула на пару секунд из кухни. – Хатидже терла глаза кулачком.
– Мехмет так и не женился на мне. Всю жизнь мы живем как подростки: то ли прячемся от кого, то ли боимся… От соседей ведь не утаишь. Многие уже ушли в мир иной, а мы все так холостыми и ходим.
Сказать, что я была удивлена – не сказать ничего. Полная нескрываемого негодования, я так же быстро (как и хозяйка дома) опрокинула чашку отвратительнейшего чая и с величайшим изумлением услышала причину, по которой престарелый Мехмет-бей наотрез отказывался сделать предложение не менее зрелой возлюбленной.
В ожидании повествования, к которому Хатидже приступила лишь после того, как хорошенько растерла ладонью больное колено, я наспех выстроила с десяток стройных теорий, подтверждение одной из которых готова была вот-вот услышать. На ум приходили серьезные проблемы со здоровьем и невозможность иметь детей; затем – несогласие ближайших родственников в вечной парадигме «монтекки-капулетти»; измена и неспособность простить; проклятие рода местным шаманом, коих в изобилии можно отыскать в восточных районах страны; наконец, генетическая несовместимость и все в таком духе.