Эсмира Исмаилова – Тайны Стамбула: любовь и рецепты старого города (страница 25)
Еще была особая фраза, которую частенько приходилось слышать от соседей о той самой Эмель, которая из кожи вон лезла, только бы стать частью происходивших в доме событий. Стоило ей заглянуть за чужую дверь в поисках сплетен и интимных подробностей, как ей тут же указывали на выход и настоятельно просили не быть «майданозом».
Именно петрушкой здесь называют любопытного и вездесущего человека – по аналогии с тем, как эта зелень так и норовит стать обязательным ингредиентом любого стамбульского блюда.
Дип медленно плелся вслед за бодро шагавшим Мехмет-беем. Старик периодически оборачивался назад и что-то говорил. Ветер тоскливо выл над головой и, пару минут понаблюдав за сгорбленной фигурой романтика-мужа, я юркнула в подъезд, который, к моей радости, оказался открытым. Запах жареного миндаля тут же окутал меня, и сладостное головокружение вмиг завертелось в заледеневших висках – классический приступ слабости, вызванный длительной прогулкой в компании леденящего Пойраза. С трудом удерживаясь на ногах, я начала растирать виски холодными ладонями.
Не пасть жертвой этого безжалостного явления стамбульского климата – настоящее испытание, пройти которое без специальных навыков так же нереально, как и выбраться из легендарного лабиринта с Минотавром без нити Ариадны.
Коренные стамбульцы сурового ветра боятся как дети. Стоит первым порывам ледяного дыхания окропить кристаллической влагой доверчивые лица расслабленных горожан, как они тут же превращаются в испуганных затворников в продуваемых сквозняками квартирах. Кажут нос в это время года лишь самоотверженные смельчаки. Они с опаской вглядываются в северо-восточном направлении и, прибавив шагу, спешат поскорее улизнуть с промозглых улиц: еще бы, плюс десять сейчас вполне могут ощущаться как суровый минус.
Парадная апартаментов Doga оказалась намного привлекательней изнутри, чем выглядела снаружи. Столетняя история дома буквально склонялась в галантном реверансе на каждом квадратном метре изысканного интерьера: шершавая плитка в стиле дворцовых изразцов Кютахьи[147], потускневший хрусталь на длинной латунной ноге люстры «а ля жирандоль» и едва ощутимая вуаль невидимой пыли, которая непременно живет в любой старой комнате – независимо от чистоплотности ее обитателей. Подъезд времен рокового правления Абдул-Хамида II[148], приведшего к исчезновению одной из самых могущественных империй, был темен и трагичен, как и все созданное в смутные годы.
Любого романтика, склонного к меланхолии, привлекли бы блеклые краски лишенных росписи стен, мутное растрескавшееся стекло над входом и безысходное положение широкой лестницы, которая бесцельно взмывала к верхним этажам, кружа голову каждого, кто ступал на ее широкие ступени. Как и полагалось элитной недвижимости начала прошлого века, здание имело собственный лифт. В те времена такую роскошь могли позволить себе отели расфранченной Перы[149]и лишь изредка простые «апартманы»[150], ибо удовольствие было не из дешевых. Уютная кабинка, обшитая изнутри красным деревом, таила все еще легкий флер цветочных одеколонов и ароматной пудры прежних жильцов. Это был особенный, состарившийся запах, не подвластный ни одному парфюмерному дому.
Разве что Стефан Еллинек[151]мог попытаться разгадать формулу времени, окажись он со мной в этом крохотном «асансере»[152], в котором едва могли уместиться я и холщовая сумка чудаковатого гончара. С трепетом прикоснулась я окоченевшим пальцем к медной кнопке, машина затарахтела, издала благодарный вздох и мягко заскользила по тросам вверх. Хрустальные лампочки над головой капризно замигали и успокоились лишь тогда, когда я покинула миниатюрную кабинку, больше напоминавшую богатый паланкин для знатных особ.
С тем самым чувством неутолимой жажды познания я ныряла в каждую новую дверь, заглядывала в заржавленные скважины и выискивала новые тайны – только бы раскрыть неизвестный город и стать ближе к его удивительным обитателям…
Замок щелкнул, и на пороге показалось хорошо знакомое лицо зеленоглазой Хатидже-ханым. Ей понадобилось секунд десять, чтобы узнать меня в той «ябанджи», которой этим утром она кричала из окна.
– Его с тобой нет?! – взволнованно спросила она и на всякий случай спустилась на несколько ступеней, чтобы осмотреть нижний пролет закрученной лестницы. – Тогда заходи, – и она бережно взяла сумку с книгами.
– Я только передать зашла. Мехмет-бей пошел за сигаретами и скоро придет.
– Знаю я, за какими сигаретами он пошел, – и она распахнула полированный шкафчик, висевший прямо у входной двери. Обе его полки были плотно заложены белыми коробочками с жуткими фотографиями почерневших легких и прочих ужасов, которые, однако, ничуть не действовали на местных курильщиков. Более того, чтобы не раздражаться по пустякам, многие из них вкладывали пачки в кожаные чехлы, которые в самом широком ассортименте были представлены в любом супермаркете города.
– И куда в таком случае они отправились? Мой муж тоже с ним…
– Ну… Тогда расслабься, потому что это надолго. Пока Мехмет не покажет ему каждый столб и не потреплет каждую кошку, домой они не явятся…
Я инстинктивно глянула на часы: время, отведенное для романтического утра с Дипом, безвозвратно таяло на глазах. Скоро закончатся в школе уроки, и жизнь опять обретет свой привычный формат.
– Пойдем на кухню, я чайник поставлю, – и невысокая Хатидже, слегка прихрамывая, поплелась вдоль длинного плохо освещенного коридора.
Узкие нескончаемые проходы, объединяющие множество спальных комнат, – особая черта стамбульского дома. Когда-то вошедшая в обиход планировочная традиция настолько укрепилась в сознании турок, что стала своего рода обязательной к соблюдению в любом жилище. В конце коридора непременно располагали комнату «ане»[153]– своеобразной главы семейства, которая днями мучилась мигренями в полумраке прикрытых ставен, однако имела едва ли не круглосуточный обзор, а значит, была в курсе передвижения остальных членов семьи, которые едва ли могли прошмыгнуть незамеченными. Рано утром все по очереди являлись к благодетельнице на поклон и целование рук, а по вечерам делились новостями минувшего дня, изрядно приправив их красками и эмоциями, дабы не огорчить старейшину рода. Отец семейства, как правило, до этих времен не доживал из-за невыносимого бремени ответственности, которое местными женщинами возлагается на мужей.
«Когда я вырасту, мне муж купит большой дом и много-много кукол!» – часто заявляют в детских играх девочки трех-пяти лет. Держащиеся от них в стороне прозорливые мальчишки с опаской поглядывают на будущих невест, предпочитая не спускаться с горки, и держат оборону как можно дольше. Я их понимаю: противостоять неугасающим запросам капризной стамбульской женщины – задача не из простых. И горе тому, кто эту женщину полюбит, ибо в тот же час она начнет кокетливо крутить вздернутым носиком и указывать наманикюренным пальчиком, куда ее везти и чем потчевать.
Стоит ли удивляться, что при таких порядках мужчины видят вполне логичным пораньше распрощаться с мужниными обязанностями и тихо-мирно уйти на покой в заранее благоустроенном уголке старинного кладбища.