Эсмира Исмаилова – Тайны Стамбула: любовь и рецепты старого города (страница 24)

– Вы из-за этой гравюры едва не разорвали книгу в клочья… – мне все же удалось выразить негодование в связи с неподобающим обращением с литературой.

– Да нет же, – поморщился от моей недогадливости старик и на этот раз ткнул пальцем в едва различимый мелкий шрифт в самом низу страницы под тем самым портретом. – Вот это читай, canim![141]«Рецепт катмера, пробуждающего истинные чувства». Каково?

Дип отодвинул пустую тарелку и сунул нос в разворот пахнувшей сыростью книжонки. Прищурившись, он с любопытством всматривался в перечень ингредиентов, чем немало напугал меня.

– Ты ведь не станешь это готовить? – поинтересовалась я. Мысли об испорченной сковороде, антикварной меди в посудомойке и едва не устроенном пожаре этим утром все еще жили в памяти.

Мехмет-бей, поглаживая распушившуюся от частых прикосновений седую бороду, с энтузиазмом листал книгу и увлеченно повествовал об особых требованиях к поварам ушедшей Византии.

– Чтобы быть принятым на службу, нужно было не только знать сотни блюд из любимых византийцами злаков и овощей, но и обладать исключительными знаниями любовной кулинарии.

Я едва не рассмеялась при столь необычном заявлении и по-товарищески похлопала Дипа по плечу: «Да, пример именно такой кулинарии у нас и был сегодня утром».

– Вы зря так реагируете, – немного обиделся престарелый профессор и громко захлопнул книжонку, которая при этом издала такой безжизненный хлопок, что я поморщилась. – В Османской империи кухне придавали совсем иное значение, нежели вы можете предположить. Возможно, где-то и разжигали очаги и кострища для приготовления похлебок и прочей снеди, но только не в Константинополе и уж тем более не в Стамбуле.

Произнося это, старик с надеждой вглядывался в наши лица, пытаясь отыскать в них хоть каплю эмпатии и согласия.

– Для вас все это имеет особое значение… – впервые этим утром без малейшей доли сарказма произнесла я. – Вы верите, что тарелка с супом или слоеная булка могут повлиять на чьи-то чувства?

– Я знаю это, – и он приложил большую жилистую ладонь к груди как раз в том месте, где должно было биться старое, но все еще требовавшее любви сердце. Вздохнув, расчувствовавшийся Мехмет-бей почти шепотом продолжил:

– Вы еще молодые и думаете, что все впереди: что и любить по-настоящему вы успеете, и поговорите по душам как-нибудь потом, и прижаться друг к другу щекой можно не сейчас, а позже… Так ведь?

Я согласно качала головой, а Дип просто молчал и слушал.

– Так вот что я вам скажу: время имеет необыкновенное качество. Оно может растягиваться, сжиматься и даже бесследно исчезать. Но, главное, время крадет нашу жизнь, оно питается ею. Стоит зазеваться – и все, дня нет! А то и целой недели или месяца.

От этих слов мне стало не по себе: в последние недели я все чаще ловила себя на мысли, как безвозвратно исчезают страницы моего ежедневника. Я тщательно заполняла разворот делами на понедельник, а на следующий день оказывалось, что завтра будет суббота… Куда убегали сутки? Куда утекала жизнь?

– Но что же делать, чтобы сберечь время?

– О-о-о… Этот вопрос мне задают многие. Я бы и сам не прочь отмотать время назад и вернуться в ту точку, где безрассудно прожигал жизнь без любви.

– Но при чем здесь любовь? – наконец пришел в себя Дип и проявил интерес к действительно увлекательному разговору.

– Так в ней же все дело! Я вам еще не сказал? Тайна вот в чем. Только пообещайте сохранить это в секрете, – и он грозно посмотрел в наши глаза.

В тот момент я готова была поклясться чем угодно, но, к счастью, этого не понадобилось, и наш доверчивый собеседник, перевесившись через стол так, что полы его пиджака оказались в тарелке от катмера, прошептал:

– Время боится только одного – любви…

Я замерла, пытаясь максимально быстро проанализировать услышанное и понять суть.

– Выходит, если в жизни человека нет любви, его время расходуется неэкономно?

– Именно! А вы, оказывается, догадливы! – и он крепко ущипнул меня за щеку (для этого ему снова пришлось перевеситься через стол и окончательно испортить твидовый пиджак, который был так же стар, как и груда рассыпающихся книг на столе).

Официант ловко сновал между столиками, подливая охотливым посетителям горячего чаю, который был так кстати в этот промозглый день.

– А мне уже надо идти, – неожиданно засобирался взгрустнувший керамист. Казалось, что он жалел о том, что раскрыл тайну первым встречным.

Мы тоже быстро рассчитались за сомнительный завтрак и поспешили за взъерошенным знакомым, который на ветру выглядел еще более несобранным и рассеянным. Тонкие пряди приплясывали в такт проказнику-ветру, который озорно срывал с прохожих шапки, сбрасывал капюшоны и выкручивал зонтики.

– Зонтик в нашем городе – самая бесполезная вещь, – вдруг повернулся старик к Дипу, который, обкрутившись шарфом по самые уши, ловко перепрыгивал через неровности поднимавшейся в гору улицы Кодаман. По обе стороны поскрипывали завешенные тканями и прочей портняжной мишурой витрины: ветер нещадно лупил в их тусклые стекла и обгладывал скучающие двери, в которые в это время года редко заглядывал заинтересованный посетитель. Зато теперь еще ярче казались пестрые платья молодых цыганок, которые промышляли сбором мусора в этом районе. Украшенные цветными платками и обкрученные шерстяными индийскими палантинами, женщины резво тянули на широких плечах некое подобие двухколесных тележек, груженных картоном и рулонами выброшенной бумаги. Румяные, они, вопреки непогоде и в отличие от продрогших и скучных горожан, громко смеялись и выглядели счастливыми. То ли тяжкий труд притуплял их чувственность к таким мелочам, как прохладная изморозь, то ли широченные шарфы, плотно обвивавшие их тела, грели лучше, но определенно эти заливавшиеся смехом женщины были счастливее нас…

– Молодость! О чем я вам и говорил… Им кажется, что впереди еще масса времени и они все успеют: любить, страдать, снова любить…

– Но, может быть, в этих мыслях нет ничего дурного? Пусть даже они и ошибаются…

Мехмет-бей не слышал меня, так как беспощадный вихрь леденящего пойраза закружил ворох безжизненных листьев, забытых неряшливыми дворниками у порогов парадной. Пригоршни влажной грязи летели нам в лица, будто город сопротивлялся наивным догадкам трех невзрачных прохожих.

Стамбул не любил, когда ворошили его историю, его тайны или просто философствовали на вечные темы в поисках припрятанных в веках ответов.

Этот город был настоящим ревнивцем, дорожившим эксклюзивными правами на исторические загадки, жившие в каждом камне разбитой мостовой, в каждом пролете прикрытого растрескавшимися ставнями окна и за каждой дверью разбухшего от босфорской влаги особняка. С ехидным прищуром хитрой старухи он глядит сквозь бессчетные трещины на оштукатуренных стенах византийских церквушек и низких арках, которыми испещрены фасады рассыпающихся пристроек старого города.

Из открытого окна потянуло зимними нотками сухой мяты и паприки в кипящем сливочном масле: прохожие замедлили шаг, будто проходили мимо чего-то, на что стоило непременно обратить внимание. С трепетом истинного ценителя местной кухни Мехмет-бей и вовсе остановился посреди улицы, вынуждая следовавших за нами горожан спрыгивать с узкого тротуара на проезжую часть. Некоторые предпочитали также остановиться и подождать: с редким спокойствием они выжидательно дышали нам в затылок, пока мы снова не двинулись в путь.

– Вы понимаете, еда – это не просто способ заправить тело энергией. В трапезе намного больше смысла, нежели вам может казаться… – перекрикивая уличный шум, пытался быть услышанным наш спутник. Его уши совершенно раскраснелись, и на щеках появился морковный румянец, который многие назвали бы нездоровым. Но мне было доподлинно известно, что эти яркие пятна на скулах – не что иное, как поцелуй Стамбула, именно так объясняет их моя престарелая соседка Айше, и я ей охотно верю.

Мы резво шагали, периодически наваливаясь друг на друга, переплетаясь рукавами пальто и наступая на пятки потяжелевшими ботинками.

– Вот и мое пристанище, – за несколько метров до дома произнес Мехмет-бей. – Мне бы еще в магазин за сигаретами, но с книгами тяжело…

– Я отнесу, – неожиданно для себя вызвалась я помочь старику, и он на удивление быстро протянул мне холщовую сумку с раритетными фолиантами, которые весили как классический салатный набор типичного «базарлыка»[142]: с десяток сочных артишоков в лимонном соке, пара пучков пышного «испанака»[143], ворох сочной зелени «семизоту»[144], кинзы, укропа и, конечно, петрушки, которую здесь смешно называют «майданоз». Майданоз, к моему превеликому удивлению, оказался самым популярным растением, которое хозяйственные «тейзелер и анелер»[145]добавляют везде и всюду, ни капли не сомневаясь в уместности пахучей до головокружения травки. Петрушка в стамбульских блюдах давно стала обязательным ингредиентом – будь то мясные бёреки или «чобан салаты»[146]. Особо охотливые до нее гурманы не раз при мне закладывали по пучку за щеку и с характерным хрустом предавались муторному пережевыванию; более осторожные мелко шинковали ее и экономно припорашивали крохотными листками супы и салаты – такой подход казался наиболее логичным и использовался у нас дома.