Эсмира Исмаилова – Тайны Стамбула: любовь и рецепты старого города (страница 23)

От задранной к небу головы онемела шея, да и накрапывавший дождь неприятно барабанил прямо по носу. Дип дергал меня за рукав:

– Ты знаешь ее? – прошептал он так тихо, будто его кто-то мог услышать.

– Конечно, и ты ее знаешь. Мы покупали в их керамической лавке расписные тарелки. Забыл?

Дип тут же потерял интерес, так как любые мои приобретения для кухни приводили его в чувство паники. Каждый раз, когда я просила завернуть очередную безделушку, для которой в нашем жилище уже совсем не было места, он только закатывал глаза, а я благодарила Вселенную за самого несопротивляющегося мужа в мире.

– Послушай! – закричала старушка. – Вы гуляете, так ведь? – снова запищала она что есть силы. – Мой Мехмет-бей куда-то ушел с утра. Наверное, в «Kara Fırın» сидит. Боюсь, что кофе много выпьет, а у него давление… Может, заглянете к нему? Все равно же гуляете…

– А телефона у него нет? – оживился Дип, в чьи планы входило хорошенько позавтракать, а никак не выискивать незнакомого человека в забегаловках.

– Телефон-то есть, но он никогда не отвечает, когда я звоню, – и старушка скрылась в окне так же неожиданно, как и появилась.

Старинный дом из белесого камня, погруженный во влажную дрему, молчал и лишь изредка издавал тоскливые звуки шуршащим пакетом на одном из балконов. В Стамбуле в холодное время жители преклонного возраста все еще хранят продукты, вывешенными в авоськах за окном. Конечно, холодильники есть в каждой квартире, однако старожилы (преимущественно женского пола) убеждены, что вкус овощей лучше сохраняется при естественном способе охлаждения. Я с этим не спорю и просто ценю безразмерный двухдверный агрегат, озаряющий нашу кухню мягчайшим теплым светом во время ночных перекусов.

Мы продолжили невеселый променад по узкой петляющей улочке, плотно уложенной вековыми булыжниками. Они то и дело высовывали затупленные временем носы, чтобы узнать, какое нынче столетие, или просто полюбоваться на горожан, но тут же получали весомую оплеуху грубым ботинком невнимательного прохожего. В Стамбуле никогда не смотрят под ноги. Вначале мне казалось, это происходит от того, что люди любуются красотами вокруг, отвлекаются на проказниц-чаек или просто выискивают место для очередного чаепития. Однако вскоре стало ясно: стамбульцы уходят в себя настолько глубоко, что ничего не замечают вокруг. Они суматошно перебирают полочки души, перекладывая ожидания и обиды, обвинения и оправдания с места на место, иногда путаясь в чувствах и никогда не добиваясь идеального порядка. Так же и я, затеяв генеральную уборку в собственном мире, разворошенном семейными передрягами, переездами, творческим кризисом, продолжала копаться в себе с прытью заядлого рыбака, выуживающего из земли одного за другим вертлявых червей.

Мои черви неохотно выползали наружу, вырывались и снова норовили вернуться в уютные обжитые покои вечно сомневающейся души. Уверена, Дипу было проще: он тщательно следил за всеми неровностями дороги и, в отличие от меня, почти никогда не спотыкался.

– Надеюсь, мы не отправляемся на поиски того полоумного старика? Давай хотя бы раз нормально позавтракаем, – и он попытался отыскать в моем взгляде каплю рационализма и голода.

– Позавтракаем, – улыбнулась я. – Но вначале заглянем в одно местечко, здесь неподалеку. Вдруг он там? Так жалко эту женщину. Волнуется, что старичок много кофе выпьет…

Дип скривился и медленно поплелся вперед. Уверена, мы вдвоем думали об одном и том же: как необычно, когда жена опасается того, что муж вернется домой в «подвыпившем» состоянии от лишней чашечки кофе…

Заведение, в которое мы направились, называется печально и непривлекательно – под стать зимней стамбульской хандре: «Черная печь». Ее символ «невзрачный петух», поскрипывая, раскачивается над широкой зеленой дверью и растерянно вглядывается в направлении солнца, которого с утра никто еще не видел. Вопреки расхожему мнению о «южности» Стамбула, этот город никогда не баловал своих почитателей ясной погодой: двести солнечных дней в году не так уж много – по крайней мере, в сравнении с Ташкентом, Антальей или Римом. Люди здесь страдают нехваткой витамина D, бледностью кожных покровов, постоянными мигренями и вечными прострелами в поясничном отделе позвоночника так же часто, как и белолицые жители суровой Скандинавии и Заполярья.

– Я думала, хотя бы здесь мы избавимся от батареи баночек с витаминными комплексами, – с грустью как-то призналась я русскоязычной Татьяне из аптеки в торговом центре «Зорлу». Эта миниатюрная светловолосая женщина средних лет напоминает мне родной город, и потому я спешу в любимую eczane[140]каждый раз, стоит грусти и тоске по дому начать копошиться в дальних уголках ранимой души экспата. Татьяна выуживает пузырьки с ценными пилюлями с верхних полок и с педагогической рассудительностью расписывает график приема.

– Немного пропейте и оставьте на пару месяцев, – авторитетно проговаривает она. – Иначе организм привыкнет, и пользы никакой не будет.

Как странно, но именно этой логике следовал и безответственный Мехмет-бей, который и вправду коротал часы за терпким кофе в забитом посетителями заведении.

– Что ж она уже посыльных ко мне отправляет? – негодующе встретил старик мою просьбу перезвонить жене. – Мужчине нужны паузы: пообщались и перерыв небольшой…

Точь-в-точь как с витаминами в аптеке…

Мы устроились за небольшим столиком у выхода во внутренний дворик, в котором жались к обогревателям заядлые курильщики. Не выпуская тонких сигарет из посиневших от холода пальцев, сонного вида мужчины и женщины потягивали мгновенно остывавший чай и давились закоченевшими симитами, которые на холоде моментально утрачивает воздушность и легкость. Официанты шныряли мимо нас, широко распахивая двери: Дип поежился и обернул еще разок шарф вокруг шеи.

– Подсаживайтесь ко мне, – неожиданно раздобрился старик и, сдвинув книги, которыми был завален его стол, указал нам на два низких кресла. – У двери замерзнете, а там и до простуды недалеко… Болеть сейчас не надо.

Дип, не помня себя от счастья, моментально юркнул в фетровое кресло с вывернутыми в стороны подлокотниками и тут же исчез в гигантском меню газетного формата А3. Из чувства женской солидарности к несчастной Хатидже, с которой так несносно обращался ее муж, я молча сидела, лишь изредка поглядывая на спутанные пряди белоснежных волос на голове неблагодарного супруга.

– Возьмите катмер и кофе, – неожиданно предложил Мех-мет. – Хоть это и десерт, в такую погоду его можно есть без зазрения совести чуть ли не сразу после сна, да еще и в постели. Я уже съел один, но за компанию могу повторить. И жене своей возьмите, а то она меня испепелит своими зелеными глазами. Прямо как моя Хатидже…

Дип понимающе покачал головой, а мне ничего не оставалось, как только пожалеть о том, что явиться сюда было исключительно моей идеей и ничьей больше.

Через пару минут перед нами дымились глубокие керамические тарелки с хрустящими свертками, обсыпанными дроблеными фисташками и украшенными ложкой густого каймака. Нежный сладковатый запах орехов тут же приятно ударил в нос и растекся будоражащим предвкушением по языку.

– Осторожно, – предостерег Мехмет-бей. – Ешьте медленно: с каждым укусом катмер делает вас счастливее.

– О, тогда мне добавка не помешает, – заявил Дип и принялся с аппетитом за хрустящую сдобу.

Десерт на завтрак – опасное удовольствие, и все же мне ничего не оставалось, как последовать примеру опытного стамбульца, знавшего, судя по его замечаниям, толк в счастье. Обжигающая, густая, как кисель, кремовая начинка нежно обволакивала язык, наполняя тело теплом, а голову ощущением уюта. Я быстро сняла пальто, которое до этого не решалась даже расстегнуть, и бросила на стул, на спинке которого уже болтался кашемировый шарф Дипа. С каждым новым укусом я постигала невероятное сочетание тончайшего прозрачного теста с шелковой нежностью сливочно-ореховой начинки. Теплые нотки корицы придавали послевкусию такую деликатную пряную остринку, что хотелось непременно цокать языком, продолжая поглощать это необычное кушанье.

За соседним столиком два старика с аппетитом уплетали «яйла чорбасы» – суп на основе йогурта, в котором, кроме положенного риса, плавали огромные горошины нохуда. От привычки заглядывать в чужие тарелки я так и не смогла отделаться…

– Как в кисломолочном супе могут сочетаться бобовые с рисом? Разве это не гастрономический казус? – возмутилась я тому, что никогда прежде не встречала такого необычного исполнения любимого блюда.

– А разве не странно, что я столько лет живу с моей Хатидже, хотя в нас общего еще меньше, чем у риса с горохом?! – и он заливисто рассмеялся. – Это все ваша пресловутая любовь, будь она неладна! – и он продолжил собирать ложкой остатки кремовой массы по днищу тарелки.

– Наши чувства не так просты, как еда, – и я многозначительно посмотрела в глаза старику, которому спорить, очевидно, тем утром не хотелось. Он вытащил из стопки книг ту, что была толще остальных и, очевидно, старше: переплет непоправимо истерзан, отчего обложка едва держалась на потертом корешке.

Мехмет-бей смачно плюнул на широкую подушечку большого пальца левой руки и начал старательно листать страницы таким нелепым образом, что больше удивляться истерзанному виду фолианта мне не приходилось. Страницы с пренеприятнейшим скрипом царапали друг друга, изламываясь и изворачиваясь в самой отвратительной манере обращения с книгами. Округлив глаза, я с ужасом наблюдала за этим актом вандализма, не находя оправдания для замечания человеку, чей возраст был вдвое больше. Наконец, любитель кофе, керамист и обладатель множества других талантов звонко щелкнул пальцами, и тяжелая ладонь грузно опустилась на страницу со старинной гравюрой, на которой красовалась некая царица с выпирающим бюстом и печальным взором.