Ержан Мырзакулов – Глубокие трещины: Когда рушится привычный мир (страница 5)
Они нагрузили все в мешки и уже собирались уходить, когда Хендерсон жестом остановил Джонатана. Со стороны парковки донесся звук двигателя. Не их пикапа. Другого.
Они замерли в полутьме подсобки. Звук приблизился, остановился. Хлопнули дверцы. Голоса. Мужские, грубые, два или три.
– …проверим еще раз. Старик говорил, тут для собак держали диазепам. Пригодится.
– Да тут уже все чисто, как…
Шаги в приемной. Джонатан сжал пистолет. Сердце колотилось так громко, что ему казалось, его слышно через стену. Он встретился взглядом с Хендерсоном. Старик медленно, почти незаметно, покачал головой.
Шары фонариков мелькнули в коридоре. Они прижались к стене, за ящиками. Мужчины прошли мимо, в смотровую. Ругались, что все разграблено. Один из них пинал мусор. Потом, к огромному облегчению Джонатана, шаги пошли обратно. Хлопнула дверь взломаного внедорожника, двигатель зарычал, звук стал удаляться.
Они выждали десять долгих минут в полной тишине, потом краем глаза выбрались через задний выход, пробираясь через заросший кустами двор, и вернулись к пикапу, спрятанному за соседним зданием.
Часть 4: Цена лекарства
Когда они вернулись, их ждала новая проблема. У Дженни, жены Тома, начались настоящие схватки. Роды. Преждевременные. Она лежала на матрасе в их гостиной, бледная, покрытая потом. Том метался, как раненое животное.
– Что нам делать? Что делать?! – его голос срывался на истерику.
– Успокойся, – жестко сказал Джонатан, выкладывая на стол добычу. – У нас есть антибиотики. Есть чистые шприцы и перчатки. Стерильный раствор. Это больше, чем у большинства сейчас.
– Но я не врач! Ты не врач!
– А врача нет! – рявкнул на него Джонатан, и в его голосе впервые прозвучала сталь. – Так что слушай. Ты будешь помогать ей. Элла рожала двоих, она будет руководить. Я буду кипятить воду и подавать инструменты. Хендерсон будет на страже.
Они превратили гостиную Тома в подобие родильной палаты. Занавесили окна. Вскипятили всю доступную воду. Элла, стиснув зубы, вспоминала все, что знала. Джонатан отдал им найденный трамадол – «только в самом крайнем случае».
Роды длились всю ночь. Крики Дженни, сначала сдержанные, потом отчаянные, рвали тишину квартала. Джонатан боялся, что этот звук привлечет нежелательное внимание, но ничего не мог поделать. Том плакал, держа жену за руку. Элла командовала, ее голос был удивительно спокоен.
Под утро, когда первые птицы (те, что еще остались) начали неуверенно щебетать, родился мальчик. Слабый, сморщенный, но живой. Его крик, первый крик новой жизни в этом мире смерти, прозвучал как вызов. Элла перерезала пуповину стерилизованными ножницами, завернула малыша в чистую простыню.
Дженни была истощена, но в сознании. Том рыдал, обнимая ее и ребенка. Они дали ей антибиотик для профилактики.
Джонатан вышел на крыльцо, где Хендерсон курил самокрутку из последнего табака. Рассвет был багровым и некрасивым.
– Ну вот, – хрипло сказал старик. – Теперь у нас на одного едока больше. И на одного слабое место больше.
– Это жизнь, – просто сказал Джонатан. Он не чувствовал триумфа. Только колоссальную усталость и тяжесть новой ответственности. Этот ребенок был их будущим. И их самой большой уязвимостью. Его плач мог выдать их всех.
Часть 5: Новые правила
На восемнадцатый день Джонатан собрал всех – свою семью, Хендерсона, Тома, Дженни с младенцем (которого назвали Люком, в честь деда Тома). Он говорил четко, как менеджер, представляющий непопулярный, но необходимый бизнес-план.
– Мы перешли в новую фазу. Выживание сейчас зависит не только от ресурсов, но и от дисциплины и тишины. Новые правила. Первое: абсолютный комендантский час с заката до рассвета. Никакого света, никакого шума. Второе: детский плач нужно гасить мгновенно. У нас есть соски-пустышки, есть слабый чай из ромашки (из запасов Хендерсона), чтобы успокаивать. Третье: все отходы жизнедеятельности – выносим и закапываем в дальнем углу у забора Хендерсона. Глубоко. Запах привлекает внимание и болезни. Четвертое: еду готовим один раз, на рассвете, когда дым от огня смешается с утренним туманом. Пятое: наблюдаем не только за улицей, но и друг за другом. Признаки болезни, отчаяния, нестабильности – сразу обсуждаем. Мы – звенья одной цепи. Слабое звено нужно поддержать, пока оно не порвало все.
Они слушали молча, кивая. Даже Кэсси. Эти правила были не диктатурой, а коллективным инстинктом самосохранения.
Днем, когда Джонатан с Бенни (который окончательно поправился) патрулировали задние дворы, они наткнулись на следы. Не животных. Человеческие ботинки. Кто-то прошел по росе за их заборами, изучал их владения. Не заходя внутрь. Пока.
Он показал следы Хендерсону. Тот осмотрел их, хмурясь.
– Разведка. Кто-то присматривается. Маленькая группа, судя по следам. Двое, может, трое. Аккуратные. Опытные.
– Что они хотят?
– Все, что у нас есть. Дом. Воду. Еду. Женщин. – Хендерсон посмотрел на него без эмоций. – Они дадут нам день-два. Оценят силы. Если решат, что мы слабы – нападут. Если сильны – пойдут искать полегче.
– А мы сильны? – спросил Джонатан, и в его голосе прозвучала неуверенность, которую он тщательно скрывал ото всех.
– Покажем, что сильны. – Хендерсон взвесил в руке свое ружье. – Нужно сделать визитку.
Они не знали, что это значит. Но вечером, когда стемнело, Хендерсон и Джонатан вышли на улицу. Недалеко, на видном месте у въезда в квартал, где их обязательно увидят, они вбили в землю старый деревянный столб. И прибили к нему пустую консервную банку из-под собачьего корма. А под ней – воткнули в землю обойму от ружья Хендерсона. Пустую. Но с одного взгляда было понятно, что это.
Это был примитивный, почти пещерный символ. Но в мире, где слова потеряли ценность, символы снова обрели силу.
Ночь прошла тревожно. Джонатан не сомкнул глаз, прислушиваясь к каждому шороху. Он думал о банке и обойме. Они были мишенью теперь. Они объявили о своем существовании. Возможно, это спасет их. Возможно, ускорит конец.
Под утро, в самой глубокой темноте перед рассветом, он услышал новый звук. Не шаги. Не голоса. Тихий, металлический лязг у их забора. Потом – отдаленный, быстро удаляющийся звук шагов по асфальту.
На рассвете они нашли у столба, у самого его основания, аккуратно поставленный камень. А на камне – две пули калибра 9мм. Не их калибр.
Ответ. Диалог в новом мире только начинался.
ГЛАВА ПЯТАЯ: ДИАЛОГ ПУЛЯМИ
Часть 1: Перевод с языка угроз
Пули, оставленные в ответ на их «визитку», лежали на кухонном столе Кларков, холодные и недвусмысленные. Две медные гильзы калибра 9мм. Не пустая обойма – готовые к использованию боеприпасы.
– Это предложение? – тихо спросила Элла, не отрывая глаз от этих маленьких металлических цилиндров.
– Это счет, – ответил Хендерсон. Он сидел, откачивая воду через соломинку из своей походной фляги. – Две пули. Может, означают «у вас два дня». Может – «нас двое». А может, просто хотят показать, что у них есть патроны, и они не боятся их тратить.
– Значит, они сильнее, – заключил Том, прижимая к себе спящего Люка.
– Или хотят так казаться, – парировал Джонатан. Его рациональный ум анализировал. Группа наблюдала, но не напала сразу. Оставила знак, а не пулю в стекле. Это говорило либо об осторожности, либо о желании вести переговоры. В мире, где закон кончился, появлялись свои примитивные протоколы.
Решение было тяжелым. Игнорировать? Опасно. Ответить? Еще опаснее. Джонатан вспомнил урок с «Таргетом»: необдуманная активность ведет к катастрофе. Но и пассивность теперь тоже была угрозой.
– Мы отвечаем, – сказал он наконец. – Но не пулями. Едой.
– Что? – Том не понял.
– Мы сильны не только оружием. У нас есть ресурс, который им, возможно, нужнее. Консервы из клиники. Мы оставим одну банку. Рядом с их пулями. На той же тропе, где они ходили.
Это был риск. Показать, что у них есть еда. Но также – показать, что они могут себе это позволить. И что предпочитают торговлю войне. Хендерсон долго смотрел на Джонатана, потом медленно кивнул. – Может сработать. А может, они решат, что у нас целый склад и придут его забрать.
– Тогда мы будем знать, с кем имеем дело, – сказал Джонатан. – И будем готовы.
Банку консервированного собачьего корма (они уже съели несколько, и это было… приемлемо) в жестяной банке оставили на рассвете, завернутую в чистую тряпку. Рядом положили не пулю, а гильзу от пистолета Джонатана – пустую. Символический обмен: еда на мир? Еда на отсрочку?
Часть 2: Усталость материалов и людей
На двадцать второй день пошел дождь. Первый за все время коллапса. Холодный, затяжной, осенний ливень. Они выставили все тазы, ведра, даже детский надувной бассейн, чтобы собрать драгоценную пресную воду с крыши. Это была победа. Вода, не требующая кипячения.
Но дождь принес и новые проблемы. В доме Кларков в гостиной, над окном, проступило влажное пятно. Протекала крыша. В прошлой жизни – звонок кровельщику. Сейчас – тихая катастрофа. Холод и сырость – верный путь к пневмонии. Джонатан и Хендерсон полезли на чердак. Нашли трещину в кровельном покрытии. Залатали ее куском толстого полиэтилена и монтажной пеной из гаража Хендерсона (последний баллон). Временное решение. Все теперь было временным.