Эрве Теллье – Аномалия (страница 17)

В эфире звучит новый голос, более пронзительный, с техасским акцентом на сей раз:

– “Эр Франс” 006? Адмирал Джон Батлер с эсминца “Гарри Трумэн”.

Ироничная усмешка играет на губах Маркла.

– Эй, Джон Батлер в натуре. Ладно, Фрэнки, хватит придуриваться с акцентами. Это уже не смешно.

– Капитан Маркл? Это адмирал Батлер. В настоящий момент вас сопровождают два наших “Хорнета” F/A-18. Один из них следует за вашим “боингом” в готовности осуществить перехват, посмотрите справа по борту, будьте добры.

Маркл хмыкает, но все же поворачивается. В нескольких метрах от законцовки правого крыла летит “Хорнет”, вооруженный десятью ракетами класса “воздух-воздух”. Пилот машет ему из кабины.

– А теперь выполняйте наши инструкции.

Андре

Воскресенье, 27 июня 2021 года.

Индия, Мумбаи

Fotografei voicê na minha Rolleiflex… В огромном холле отеля “Гранд Хаятт Мумбаи” приглушенно звучит приторная босанова Стэна Гетца, Жобима и Жоао Жилберту. Эта песня – ровесница человека, который, тяжело дыша, понуро выходит из лифта. Когда в резком неоновом освещении зеркало беспощадно напомнило ему о его шестидесяти годах, он отвел глаза.

Андре Ванье так и не заснул. Всему виной джетлэг – никак в себя не прийти, – печаль и слишком мрачные мысли. Перед тем как выйти из номера, он написал Люси длиннющий мейл, но в последний момент удержался и не отправил его. Это все равно что бросить сдуру бутылку в море. По телефону из Парижа, где была еще ночь, Люси заявила ему усталым голосом, что у нее “другие приоритеты”. Он написал ей, зная, что это бесполезно, а главное, скажем так, контрпродуктивно. Но когда батарейки в пульте разряжаются, жмешь на кнопки с удвоенной силой. Это так естественно.

Архитектор вышел из международного отеля – как же он это ненавидит: вялые пропорции, лишенные всякой элегантности материалы, напыщенные гнетущие формы – и из арктического воздуха кондиционеров влип прямо в пекло тропического индийского лета. Шум внезапно оглушил его, а удушливый воздух и воздухом-то назвать нельзя. Мумбаи воняет сгоревшими шинами и выдохшейся соляркой. На забитой Пиплайн-роуд он махнул рикше, и грязно-зеленый агрегат застыл прямо перед ним, завывая во все свои десять клаксонов. Андре назвал адрес стройки в районе Каматипура, посулив рикше щедрую плату, и сложился втрое, чтобы впихнуть свое длинное и все еще худое тело в тесное пространство трехколесной повозки. Рикша торопливо вырулил на дорогу, опять нещадно гудя, и нырнул в плотный трафик, следуя по ему одному известному маршруту.

– Почему ты всегда ездишь на рикшах? – спросил его Нильсен накануне. – В такси гораздо спокойней.

Да, но Нильсену с его длинными светлыми волосами, безупречно скроенными костюмами от Hugo Boss, идеально сидящими на атлетической фигуре, и всего-то двумя годами службы в конторе, Нильсену, недавнему выпускнику – ах, его заходы “после вашего проекта Гранд-центра Миссисипи, месье, я просто мечтал работать в «Ванье & Эдельман»”, – Нильсену невдомек, что эти минуты удушья сейчас единственная радость Ванье. На разбитом заднем сиденье трехколесного рикши он жаждет вновь ощутить себя – и иногда у него это получается – двадцатилетним юнцом в Шри-Ланке, где он оказался с той безумной девицей из Неаполя, как ее там, сразу и не вспомнишь, с тяжелой грудью и ослепительной улыбкой, Джулия? Да, вот, Джулия, ну конечно.

Рикша внезапными рывками, пронзительно сигналя, пробирается в шумном вонючем потоке к стройке небоскреба “Суриайя”, и Андре удивляется, что на дверцах автомобилей нет царапин, да и зеркала заднего вида чудом целы. Рикша в кои-то веки не из тех измученных подростков, что покупают в складчину трехколесный велосипед и, доверив свою судьбу Waze, вкалывают без передышки при полном незнании правил дорожного движения. Нет, этот коренастый мужичок неопределенного возраста, в широких черных очках-авиаторах, с агрессивной ловкостью лавирует между грузовиками и легковушками, смело пересекает сплошную осевую, не боясь столкнуться с десятками машин, мчащихся прямо на него, и то, как он целым и невредимым протискивается в гуще потока, сродни чуду, – впрочем, не зря же у него приклеен на руль Будда из полупрозрачного пластика.

Башня “Суриайя” – один из самых амбициозных проектов архитектурного бюро “Ванье & Эдельман”, шедевр изобретательности и стиля: восьмидесятиметровый небоскреб, облицованный стеклом и бамбуком, стянутый стальными профилями. На северном фасаде конденсируется вода, которая используется для орошения зелени на восточном фасаде, а на южном и западном чередуются оконные проемы и солнечные панели – ведь sūryayā означает “солнце”, – обеспечивающие здание электроэнергией. Башня станет символическим промежуточным звеном между районом музеев и университетским кварталом, в ней разместятся стартапы в поисках имиджа, и все этажи уже зарезервированы. Никакая избыточность не испортит простоту небоскреба, это само совершенство, достигнутое постоянным отсечением лишнего. Даже их китайским конкурентам пришлось признать поражение.

Но индийский субподрядчик смухлевал, сэкономив на бетоне для фундамента, бедный Нильсен слишком поздно это заметил, и работы идут теперь с двухнедельным опозданием. Андре Ванье, воспользовавшись своим кратким визитом, грозит, договаривается, выносит заключения, и пусть сегодня воскресенье, в тот же день ближе к вечеру он улетит в Нью-Йорк, к своему “Кольцу”.

“Другие приоритеты”. Андре воротит от этих слов, интуитивно и безошибочно выбранных Люси, от безвозвратно погибшего прошлого, от остывшего чувства. Люси нарочито жестока, потому что ей хочется, чтобы отныне между ними все было непоправимо, она предпочла свести то немногое, что они прожили за три месяца, к очередной интрижке, банальной и мимолетной, – ну подумаешь, переспала со стариком, пока еще более или менее годным к употреблению, несмотря на увядшую кожу и старомодное имя, которым детей уже никто не называет. Не исключено, что он выносит себе более строгий приговор, чем менее суровая Люси.

Они познакомились три года назад. На каком-то ужине у Блюмов. Он там заскучал и собирался уже уходить, когда вошла совсем еще юная девушка – “Извините за опоздание, надо было выставить свет в одной сцене полного метра”. Люси – монтажер.

Андре изо всех сил пытался вести себя сдержанно, но не мог оторвать от нее глаз, она была, что называется, “в его вкусе”. Его завораживала сила ее голоса: она никогда не говорила на повышенных тонах, каждая фраза, срывавшаяся с ее губ, была сдержанна, обдуманна, она, казалось, внушала свои слова, и как только, сосредоточившись, принималась развивать какую-то мысль, у нее на виске начинала пульсировать крошечная жилка. Позже он узнал, что в двадцать лет она родила сына, Луи, которого с самого начала воспитывала одна. Возможно, повышенным чувством ответственности матери-одиночки и объясняется, думал Андре, полное отсутствие в ней всякого легкомыслия.

Да, Люси потрясла его, и это еще слабо сказано. Будь он на двадцать лет моложе, он предложил бы ей родить от него. Разница в возрасте сделала все неправдоподобным. Жанна, его дочь, ненамного младше Люси. Не так давно он в шутку спросил одну женщину: “Согласны ли вы стать моей вдовой?” Потенциальная вдова даже не улыбнулась. И почему его подруги становятся все моложе и моложе? Друзья старятся вместе с ним, а любимые женщины – нет. Он спасается бегством, ему страшно. Ужинать с кандидаткой в покойницы он еще может, а вот спать – увольте.

Они встречались с Люси два года. Он не мог ее не видеть. В один чудесный день она поцеловала его, и чудо продлилось несколько месяцев.

Архитектор составляет список того, что именно в поведении Люси мало-помалу уничтожило его, и приходит к выводу, что все так или иначе сводится к проблеме тела. С тех пор как он угадывает смерть на горизонте, то есть уже довольно давно, центром того, что он называет любовью, для него стало желание. Люси же явно смещает оное на периферию.

Когда Люси возвращалась домой, измученная долгими часами монтажа, он вставал, улыбаясь, чтобы обнять ее, но в каждом ее движении ему чудилась сдержанность, хотя это объяснялось, пожалуй, просто усталостью; стоило им лечь, как его охватывал страх, что любой его слишком назойливый порыв оттолкнет ее; ночь он проводил вдалеке от нее, она держала его за пределами того, что именовала своим “жизненным пространством”, правда, скорее всего, для ее поколения этот термин никоим образом не связан с нацистским Lebensraum. Она засыпала, и он тут же чувствовал, что скучает по ней. Андре маялся, боялся захрапеть, усугубить ее дискомфорт или, того хуже, крепко уснуть, потому что тогда, пробудившись, она обнаружит рядом противного старика, спящего с открытым ртом, из которого к тому же дурно пахнет.

Утром, как только раздавался звонок будильника, Люси вскакивала, даже не поцеловав его; он смотрел без очков сквозь утреннюю расплывчатую муть, как это столь желанное тело выскальзывает из спальни в ванную комнату. Он долго слушал, как течет вода, представлял, как она стоит, голая, зажмурившись под горячими струями, и у него теснило грудь от боли и, возможно, унижения.

Будь ему тридцать, будь у него упругая кожа, пока еще вечная кожа, которой не страшны морщины и смерть, и все еще густые черные волосы, разве Люси сбежала бы под утренний душ от героя-любовника? А что, если бы на его месте оказался красавчик Нильсен, ну да, Нильсен, почему бы и нет, и его пробирает дрожь от промелькнувшего вдруг видения импозантного Нильсена, оседлавшего его прелестную Люси. Вот и ответ, и он им распят.