Эрнст Питаваль – В борьбе за трон (страница 44)

– Должно быть, случилось нечто особенное, – начала принцесса Мария, – чему я обязана честью, что дочь Анны Болейн вспомнила о своей сводной сестре.

– Ты не ошиблась, Мария, – ответила принцесса Елизавета, – и раз ты упомянула о нашей кровной связи, то и я осмеливаюсь на этом основании просить тебя о разговоре наедине.

Архиепископ встал, но принцесса Мария, подав ему знак остаться, промолвила:

– Его высокопреосвященство – мой духовник; я не имею от него тайн.

– Тогда я прошу его остаться, – улыбнулась принцесса Елизавета, как будто давая понять, что ее гордая душа не нуждается в таких советниках и не боится постороннего свидетеля. – Меня привело сюда дело, которое непременно следует обсудить нам обеим. Ты знаешь, что наш отец обещал мне престолонаследие в своем завещании и что его воля утверждена решением парламента.

– Ты забываешь условие! – злобно усмехнулась принцесса Мария. – Ты будешь признана наследницей престола, если Эдуард и я умрем бездетными.

– Совершенно верно, и я охотно подчиняюсь этому, потому что ты – старшая сестра. Между тем лорд Уорвик угрожает твоим и моим правам; с помощью Томаса Уайта он вербует приверженцев леди Грей и велит провозглашать по графствам, будто бы завещание нашего отца, по законам Англии, не действительно. Эдуард при смерти, и я полагаю, что мы должны действовать сообща, чтобы не потерпеть ущерба от честолюбия нашей кузины и ее приверженцев.

– Благодарю тебя за такую заботливость о моем будущем, – ответила принцесса Мария. – Я угадываю ее побудительные причины. Ты надеешься, что я умру бездетной, потому что я еще не замужем; подобной сестринской любви я и ожидала от дочери Анны Болейн.

В насмешливом тоне этой речи было еще больше язвительности, чем в самих словах, и оскорбительная манера, с какою принцесса Мария вторично упомянула имя матери принцессы Елизаветы, не оставляла ни малейшего сомнения в том, что старшая принцесса не допускает и мысли о признании действительности ее прав.

– Королева Анна, моя мать, – возразила Елизавета, и ее лоб покрылся краской досады, – не захотела потребовать смерти Екатерины Арагонской и ее дочери; если ты осталась в живых, то обязана тем сердечной кротости моей матери… Действительно… нам нечем особенно упрекать друг друга, и вместо того, чтобы ссориться, мы сделали бы лучше, если бы действовали единодушно.

– Принцесса права! – воскликнул архиепископ Гардинер. – Спор о правах дочерей Генриха будет только на руку приверженцам леди Грей. Но принцесса Мария привыкла получать так мало доказательств привязанности со стороны своих родных, что вы сделали бы хорошо, ваше высочество, если бы назвали условия, на которых вы согласны поддерживать притязания вашей сестры.

– Я не требую ничего, – ответила принцесса Елизавета, – кроме того, чтобы мне было обеспечено подобающее положение, если Мария унаследует корону; иначе я скорее соглашусь подчиниться леди Грей, чем моей сестре, которая до сих пор доказывала мне лишь ненависть, совершенно не заслуженную мною.

– Это разумное требование…

– И я охотно исполню его, – перебила Гардинера принцесса Мария, – если дочь Анны Болейн признает несправедливость обиды, нанесенной моей матери ее матерью, если она попросит у меня прощенья, как сделала Анна Болейн в Тауэре, и будет ожидать всего от моей милости, но не от своих мнимых прав. Я не желаю соперницы с красивой личиной. Тщеславная гордость не подобает дочери казненной; ей приличествуют смирение и чистосердечное раскаяние.

– Довольно! – воскликнула принцесса Елизавета. – Все, сказанное тобою, безобразно, как твои черты и твое черствое сердце. Я запачкала бы свою руку, если бы протянула ее дочери женщины, которой наш отец не удостаивал даже своей ненависти. Кровосмешение наложило проклятие на твое чело; слава лордам, которые избавят от тебя Англию!

Принцесса Мария стиснула кулак; онемев от бешенства, она только окидывала ядовитыми, уничтожающими взорами ненависти сестру, и по уходе ее упала почти без чувств на руки духовника, причем ее губы пробормотали отвратительное проклятие.

– На эшафот! – промолвила она, скрежеща зубами. – На эшафот незаконнорожденную… крови твоей… крови!

Гардинер отнес изнемогшую принцессу Марию в ее спальню; ему стало жутко, его пугала эта женщина, до такой степени обуреваемая мрачными страстями, что у нее не было силы даже лицемерить.

Когда она оправилась, он оставил ее. Колеблющимися шагами подошла принцесса Мария к шкафчику, вынула оттуда бутылку, наполнила из нее большой стакан и принялась опоражнивать его большими, жадными глотками, после чего шатаясь направилась к аналою.

Выпитое оказало свое действие: искусственно оживило и подняло на несколько минут упавшие от волнения нервы, и в экстазе опьянения принцесса приступила к истязанию своей плоти!

Глава 11. Роковая ночь

Леди Бетси Фитцджеральд, графиня Килдар, не последовала за принцессою Елизаветой в ее дворец в Эшридже, но жила в доме своего отца в Лондоне. Многие знатные дворяне искали руки прекрасной графини, однако все их притязания на ее руку были безуспешны. План Уорвика – провозгласить королевою леди Грей встретил в ней горячую сторонницу, потому что он был направлен против детей Генриха VIII. Леди Килдар видела в нем не честолюбие лордов, но только мщение кровавому тирану. Маргарита Мор сделалась ее верной подругой. Эти две женщины все теснее сближались между собою. Маргарита полюбила Бетси как дочь, а та с удивлением видела в ней образец величия души, которая отбросила всякое себялюбие, все слабости тщеславия, чтобы жить одною великою идеей – отомстить за умерщвление отца потомству тирана. Мрачность и суровая замкнутость характера Маргариты не остались без влияния на Бетси Килдар, и эта некогда веселая, кроткая девушка превратилась теперь в существо с серьезными, холодными, строгими чертами, придававшими ее благородной наружности царственную красоту.

Лэрд Бэкли также принадлежал к числу тех, кто напрасно сватался к Бетси. Бэкли был натурой честолюбивой, энергичной и настойчивой; он не обладал мужеством для смелых подвигов, но питал страсть к безумно-смелым планам; он был отважным интриганом, но трусом в непосредственной опасности. Так, он хотя и любил Кэт, а отдал ее в жертву всадникам Дугласа, потому что не смел оказать отпор грубой силе или сознаться в своей вине; когда же он узнал, что она спасена, то у него в сердце вспыхнуло желание иметь ее в своей власти, как для того, чтобы помешать ей разгласить о его позоре, так и в надежде, что теперь молодая девушка обрадуется любовной связи с дворянином. Таким образом, страх и вместе с тем похоть побуждали его разыскивать Кэт в развалинах. Однако Гардинер ошибался, предполагая, что Бэкли до сих пор питает более глубокое чувство к жертве гонений; с той минуты, когда она вторично ускользнула от него, он испытывал только ту ненависть и жажду мести, которая овладевает человеком, когда он не может ни расположить к себе, ни уничтожить кого-нибудь, кто знает его тайну, унизительную для него. Иного рода была его склонность к леди Килдар. Она превратилась в жгучее влечение, и, чем равнодушнее принимала Бетси его уверения в преданности, тем сильнее пожирало Бэкли желание назвать своей гордую красавицу. Напрасно упрашивал он Уорвика замолвить за него слово пред леди Килдар; лорд Уорвик с самого начала считал безуспешной всякую попытку подобного рода и потому видел в этом сватовстве повод к неудовольствию, которое могло повлечь за собою немилость. Молодой Дадли явно избегал Бэкли, а когда и Гилфорд Уорвик охладел к нему, то подозрительный Бэкли почуял, что сюда из Эдинбурга дошла дурная слава о нем и что если его не отталкивают окончательно, то лишь потому, что еще нуждаются в нем, когда же Уорвикам удастся достичь своей цели, для него будет слишком поздно приобрести себе другого покровителя. Так рассуждал про себя Бэкли и со смелой решимостью ухватился за рискованный план продаться партии принцессы Марии и посредством предательства расстроить замысел Уорвика. Если лорд погибнет, а принцесса Мария сделается королевой и будет обязана ему короной, тогда он станет всемогущим, а графиня Килдар лишится всякой защиты, и он предложит ей выбор: быть обвиненной в государственном преступлении или отдать ему свою руку. Гардинер принял его с распростертыми объятиями, и мы видели, как он пытался обмануть и уговорить принцессу Марию.

Измена, по-видимому, должна была увенчаться успехом. Лондонские горожане отнюдь не желали власти высокомерных лордов, однако потребовали бы, чтобы принцесса Мария приняла религию страны. У Бэкли лежало в кармане клятвенное обещание принцессы на этот счет, но, прежде чем отправиться на тайное заседание членов магистрата, он поспешил к графине Килдар, чтобы узнать, не принято ли Уорвиками какого-нибудь нового решения. Дворец уже был полон знатными дворянами, созванными Уорвиком, чтобы в решительную минуту обнажить за него меч. В большом зале сидели кавалеры и угощались вином; путь Бэкли вел по галерее мимо зала, и когда он бросил взгляд вниз, то увидал возле Дадли графа Сэррея и… Уолтера Брая.

Щеки лэрда побледнели. Как попал подчиненный в компанию знатных господ? Дадли знал его; следовательно, не было сомнения, что Уорвики только терпели его, потому что боялись измены с его стороны. Значит, он вовремя переменил цвет, чтобы спастись.