Эрнст Питаваль – На пути к плахе (страница 47)
– Да насчет Киприана. Ведь он оказался заговорщиком. Хотя он ранил только служанку, но покушался-то убить нашу всемилостивейшую королеву.
– Черт побери! Так это вам известно?.. Тогда я должен немедленно схватить вас за хохол.
– Меня?.. Мне известно?.. Я ровно ничего не знаю, а только предполагаю.
– Так я и думал, дружище Дик. Держите-ка лучше про себя свои предположения; не надо возбуждать напрасное любопытство, иначе вам могут учинить весьма подробный допрос. Если я услышу от вас еще что-нибудь подобное, то буду принужден распорядиться на этот счет. Впрочем, вы – осел, вот вам и весь сказ!
С этими словами Пельдрам отправился своей дорогой.
Дик Маттерн остался на месте, как пораженный громом. У него хватило рассудка опомниться и внезапно прозреть. Наконец он хлопнул себя по губам и пробормотал:
– А ведь этот малый прав!.. Мне следовало сообразить, что власти хотят на этот раз замять дело, а если понадобится, то станут хватать тех, кто болтает зря. О, это было глупо с моей стороны! Вот теперь я ошибся в расчете и относительно старика. Однако нет, его будет не трудно запугать. По крайней мере я попытаюсь.
И Дик зашагал вперед, хотя не таким гоголем, как раньше, направляясь к дому оружейника. Здесь он прошел прямо в мастерскую, где увидал хозяина, и поздоровался с ним. Оллан ответил на его приветствие.
– Ну что, – сказал Маттерн и здесь, – не прав ли я был относительно того чужеземца?
– Совершенно прав! – подтвердил мастер.
– Мне пришло в голову, что теперь вы, пожалуй, возьмете меня к себе обратно.
– Отчего же нет? Если вы исполните одно условие…
– Все, какие вам угодно, мастер! – поспешно подхватил Дик. – Но у меня к вам еще одна просьба! Если уж мы с вами разговорились по душе, то я хотел бы попросить у вас руки вашей дочери Вилли!
– Хорошо, мы потолкуем об этом после; я не отказываю вам пока, тем более что наши намерения отчасти сходятся между собой. Пельдрам только что был здесь. У него точно такие же виды на Вилли, как и у вас…
– У этого?..
Дик запнулся.
– Значит, он – ваш соперник.
– Черт побрал бы его!..
– Разделяю ваше желание, но в этом человеке есть нечто, из-за чего его нельзя спровадить долой со двора!
– О, я понимаю!
– Тем лучше! Значит, ваше дело избавиться от соперника, и, если это случится, я опять возьму вас к себе мастером и тогда мы поговорим насчет Вилли.
– Прекрасно… между тем…
– Вы хотите сказать: как вам разделаться с ним?
– Вот именно!
– Это – уж ваша забота, Дик; в противном случае я еще буду принужден заявить, что вы были заодно с Киприаном.
– Что вы? Что вы?..
– Если Пельдрам сделается моим зятем, он поверит мне, а что произойдет из этого, ты сам понимаешь, Дик. Итак, без дальних разговоров, избавься от Пельдрама или окончательно попадай ему в когти.
– Я обдумаю хорошенько.
Дик удалился ворча.
Самонадеянно заговорил он сегодня с Пельдрамом и победоносно явился к Оллану, но Пельдрам сбил у него спесь, а Оллан повернул все дело в другую сторону.
Маттерн обдумывал случившееся на обратном пути.
Тогдашний век с его кровавыми событиями располагал к насильственным мероприятиям. Кроме того, Дик был не способен добиваться своих целей хитростью, как только что доказал на деле. Вероятно, он не принял еще никакого решения, но пред ним мелькали всякие возможности, пока он шел от оружейника. Его как-то невольно потянуло к жилищу Пельдрама, и когда он дошел до последнего, то некоторое время колебался, но наконец, собравшись с духом, вступил в дом.
Глава двадцать седьмая
Без верных слуг
Мысли королевы Елизаветы, как мы говорили, вращались исключительно вокруг одного, уже указанного нами, пункта. Ввиду того, что Валингэм не хотел понять ее, ей пришло в голову обратиться к другим придворным, и она подумала, что найдет нужного ей человека в лице секретаря Дэвидсона.
Обязанность последнего состояла преимущественно в том, чтобы излагать королеве содержание бумаг, подаваемых ей для подписи. Поэтому он часто являлся к ней, и во время доклада они оставались вдвоем, и это послужило Елизавете поводом открыть ему свои желания. Однажды, по окончании занятий, Дэвидсон только что собирался удалиться из королевского кабинета, как государыня остановила его, сказав:
– Погодите еще немного! Вы не захватили сегодня с собою приказа о совершении казни?
– Не захватил, ваше величество, – ответил Дэвидсон. – Прикажете принести его?
– Нет, не надо, – приветливо ответила королева, – это не к спеху; кроме того, Валингэм перепугался бы до смерти, если бы вы принесли ему обратно этот документ с моею подписью.
И Елизавета засмеялась своей шутке.
Дэвидсон, в высшей степени честный человек, сохранял полнейшую серьезность. Он невольно удивлялся тому, что Елизавета сама завела сегодня речь о кровавом приказе, о котором уже столько времени ей никто не смел заикнуться.
Не дождавшись ответа и заметив его серьезную мину, королева вздохнула, а вслед за тем промолвила:
– Я достойна сожаления! У меня нет верных слуг.
Дэвидсон, изредка слышавший это патетическое вступление, едва только зашла речь о Марии Стюарт, сначала поклонился, не зная, что сказать, а затем нерешительно произнес:
– Ваше величество, я полагаю…
– О, мой упрек не относится к вам! – поспешно перебила королева. – Я знаю вас. Но Валингэм, рыцарь Полэт и многие другие энергичны только на словах и медлительны в деле.
– Я, право, не понимаю, ваше величество…
– Тем не менее это – истинная правда. Несчастная женщина, доставляющая мне столько хлопот, должна умереть… Между тем никто не хочет снять с меня бремя, почти непосильное для моих плеч. Эти господа присягали, но, кажется, у них нет охоты действовать согласно принятой присяге.
Тут Дэвидсон понял, куда метит королева, однако только пожал плечами и промолчал.
Елизавета пристально всматривалась в него.
– Если бы кто-нибудь, – продолжала она, – сообщил о моих желаниях рыцарю Эмиасу, то, может быть, он согласился бы тогда положить конец всем тревогам.
– Вы приказываете, ваше величество, чтобы я взялся за это? – спросил Дэвидсон.
– Разумеется! – с живостью подхватила Елизавета. – О, я вижу, вы действуете чистосердечно и сразу угадываете, как нужно поступить! Вы и всякий другой, кто доставил бы мне известие о смерти Марии Стюарт, может вполне рассчитывать на мою благодарность.
Дэвидсон поклонился и вышел. Однако он не счел удобным написать Полэту прямо от себя, но отправился к Валингэму, чтобы сообщить ему о своем важном разговоре с королевой.
Валингэм сначала разозлился, но скоро одумался и приказал секретарю сочинить письмо главному тюремщику Марии Стюарт. Вследствие этого Дэвидсон написал от себя и от Валингэма следующее:
«Прежде всего шлем наш задушевный привет. Из некоторых недавно сказанных ее величеством слов мы усматриваем, что государыня замечает в Вас недостаток усердия и заботливости, так как Вы сами по себе, без постороннего побуждения, не нашли еще средства лишить жизни заключенную королеву, несмотря на страшную опасность, которой ежечасно подвергается ее величество, пока упомянутая королева остается в живых. Помимо недостатка в Вас любви к ней, государыня видит еще, что Вы не только пренебрегаете собственной безопасностью, но не думаете даже об охране религии, общественного блага и благосостояния всей страны, как того требуют разум и политика. Пред Богом Ваша совесть была бы спокойна, а пред светом Ваше доброе имя осталось бы незапятнанным, потому что Вы дали торжественную клятву и потому что сверх того все обвинения против заключенной королевы подтвердились в достаточной степени. На этом основании ее величество крайне недовольна тем, что люди, которые хвалятся своею преданностью к ней, как делаете Вы, столь плохо исполняют свои обязанности и стараются взвалить настоящее тягостное дело на ее величество, хотя им хорошо известно, как неохотно государыня проливает кровь, тем более кровь особы женского пола, высокого сана и вдобавок ее близкой родственницы. Мы удостоверились, что эти побуждения причиняют большое беспокойство ее величеству, и она сама – в чем мы ручаемся Вам – не однажды подтверждала, что если Вы будете по-прежнему пренебрегать опасностями, которые угрожают ее верноподданным, как пренебрегаете собственным благополучием, то она никогда не согласится на смерть той королевы. Мы считаем весьма нужным передать Вам эти недавние речи ее величества, советуем продумать их и затем поручаем Вас охране Всегомущего. Ваши добрые друзья».
Это письмо было хорошо рассчитано в некоторых отношениях; Валингэм с Дэвидсоном подписали его и отправили с нарочным.
Эмиас Полэт гордился тем, что содействовал изобличению ненавистной ему женщины. После того как Марии Стюарт был вынесен смертный приговор, он выказывал величайшую жестокость в обращении с нею, может быть, с целью вознаградить себя за труды и заботы, которых требовал последний надзор за царственной узницей, потому что его теперешний пост ни в каком случае не мог назваться синекурой, и, как мы видели, находилось еще довольно отчаянных голов, готовых освободить Марию пред самой казнью.
Однако, хотя роль Эмиаса в настоящей драме является далеко не похвальной, он все-таки был чем угодно, только не наемным убийцей, и, пожалуй, обладал слишком достаточной дозой здравого смысла для того, чтобы добровольно стать козлищем отпущения к чужой выгоде. В его глазах Мария была тяжкой преступницей пред людьми и великой грешницей пред Богом; фанатизм побуждал Полэта предать ее в руки палача, но не более того. По получении письма от «друзей» он вышел из себя и в бешенстве крикнул своему помощнику: