Эрнст Питаваль – На пути к плахе (страница 36)
– Ах, сплетники… Разве солнце всегда блестит, когда его видно?
– Но во времена затмений, когда блеск солнца помрачается, о нем говорят еще больше, чем всегда!
– Правда… Ну и что еще?
– Люди думают, что при дворе объявлен траур, и спрашивают почему?
– Ох, уж эти мне людишки!.. Они только и жаждут развлечений и удовольствий! Неужели они не могут понять, какие чувства обуревают мою душу? Неужели они хотят, чтобы я была их рабой?
– Королевой, государыня! Они требуют, чтобы вы были королевой! Да и вам самой станет легче, если вы немного рассеетесь и потом привычной рукой возьметесь за бразды правления! Ведь уж сколько времени продолжается все это!.. А за границей болтают, что английский двор оскудел… А почему? Этого я уж не знаю…
– Нет, это не смеют говорить! – с раздражением воскликнула Елизавета. – Нет, только не это! Дай мне зеркало!
Леди Анна поспешила исполнить приказание.
Во время этого упадка духа Елизавета не раз смотрелась в зеркало, но при этом в ее голове не было тех мыслей, которые теперь вызвали в ней разговоры с Лестером и обер-гофмейстериной. Теперь, бросив взгляд в зеркало, она невольно отшатнулась и пробормотала:
– Да, я сильно изменилась!
– Соизволите приказать подать вам одеться? – поспешила спросить леди Анна.
– Да, сделай это.
Обер-гофмейстерина радостно поспешила позвать фрейлин; против всякого ожидания она добилась очень многого, и, может быть, только потому, что первый гнев королевы обрушился на Лестера.
Леди Анна позвала фрейлин, заведовавших гардеробом королевы, и камер-фрейлин. Все поспешили к исполнению своих обязанностей. Леди Анна выбрала любимое платье Елизаветы. Через пять минут королева уже была занята большим туалетом, но для кого, собственно, – этого она не знала и сама. Однако если бы эта всемогущая государыня знала, что она служит просто марионеткой в ловких руках своего первого министра, то последнему пришлось бы плохо…
Через некоторое время Берлей снова разыскал леди Анну и подошел к ней с немым вопросом во взоре.
Леди Брауфорд поняла его.
– Ее величество занята туалетом, – ответила она на этот немой вопрос, и в тоне ее голоса звучала гордость достигнутым результатом.
Ласковая улыбка и новый поцелуй руки были наградой министра послушанию обер-гофмейстерины.
– Дайте мне знать, когда государыня окончит свой туалет, – сказал он.
– Слушаю-с, милорд, – ответила леди Анна.
Берлей вернулся обратно в кабинет, где он обыкновенно работал во время своих занятий во дворце.
Вскоре ему дали знать, что туалет кончен, и он отправился к королеве.
Слезы облегчают горе женщины, но в еще большей степени заботы о собственной наружности могут облегчить страдания. Теперь в Елизавете проснулось прежнее кокетство, и это уже дало свои результаты; действительно, казалось, что теперь она забыла обо всем на свете, кроме вопроса наряда и украшений.
Елизавета сидела посреди своей гардеробной в кресле. Пред ней, по бокам и сзади стояли венецианские зеркала выше человеческого роста и значительной ширины. Туалет королевы был почти совершенно окончен. Около нее хлопотали только парикмахерша да камер-фрейлина, старавшаяся половчее укрепить какое-то бриллиантовое украшение.
Берлей, появившийся без доклада, так и застыл, словно окаменев, у порога. Елизавета поняла намерения своего министра и улыбнулась. Она выслала из комнаты своих дам и улыбаясь спросила Берлея:
– С чем вы явились, милорд?
– Ваше величество, я почти совершенно забыл, зачем явился к вам, – ответил Берлей, весь погруженный в восхищенное созерцание.
– Неужели я и в самом деле превратилась в такое воронье пугало, что мои вернейшие слуги боятся, как бы им не онеметь от страха?
– Разве может здесь быть речь об ужасе, страхе? Я полон одним безграничным восхищением! Я благословляю небо, что мои глаза удостоились видеть вас в присущих вам блеске, пышности, красоте и величественности, что весь ваш вид говорит о лживости уверений ваших врагов!
– Что? В чем дело? – Елизавета поспешно встала и скользнула в находившийся по соседству рабочий кабинет. Берлей последовал за ней. – Говорите! – сказала она, превращаясь из кокетливой женщины в настоящую королеву.
– Злобная зависть и подлое недоброжелательство врагов Англии заставляют их распространять за границей слухи, будто над лондонским двором веет призрак смерти…
– Ого! – в гневе воскликнула королева.
– Враги государства и религии, – продолжал Берлей, – уже торжествуют, что в Англии естественным путем произойдет перемена царствования…
– Довольно! – крикнула Елизавета, и ее щеки покраснели даже под слоем белил и румян. – Все остальное я уже поняла! Лорд Дэдлей прав, в известном отношении он обладает громадным тактом…
Берлей насмешливо улыбнулся.
– Но хорошо же, – продолжала Елизавета. – Теперь я снова покажу себя! Мы дадим ряд празднеств, как того желают преданные нам люди. Я докажу всему свету, что осталась прежней и что никакие государственные заботы не могут слишком тяжело придавить мне плечи! Что вы посоветуете в этом отношении?
– Погода очень хороша, ваше величество. Прикажите устроить большую охоту. При этом мы не только докажем, что наш двор полон жизни, но и ваша особа явится во всем своем лучезарном величии, сплетни, циркулирующие в народе, будут опровергнуты, издевательства и злобные надежды заграничных недругов падут сами собой и все их оскорбительные расчеты разлетятся прахом!
– Вы правы! Завтра же пусть будет устроена большая охота. У вас есть что-нибудь для меня?
Берлей сделал ряд незначительных докладов, с которыми было скоро покончено, и ушел от королевы, довольный успехом своего плана.
Елизавета подозвала дежурную камер-фрейлину и приказала:
– Если лорд Лестер еще в Гринвиче, то позовите его сюда!
Двор все еще был в Гринвиче.
Камер-фрейлина ушла.
Лестер, сейчас же явившийся по переданному ему приказанию, был очень поражен переменой во внешнем виде королевы, но затаил в себе это изумление и стоял у порога с низким поклоном и сладчайшей улыбкой на устах, ожидая приказаний Елизаветы.
– Милорд Дэдлей, – сказала королева, и Лестер вздрогнул при этом имени, – мы желаем устроить завтра большую охоту; позаботьтесь о всех необходимых приготовлениях, вы будете нашим кавалером.
Счастливый Дэдлей! Как ему было владеть собой?
Он опустился на колени, несколько раз поклонился так низко, что чуть не коснулся лбом пола, снова встал и с низкими поклонами, пятясь, как рак, вышел из кабинета королевы, ободряемый ее ласковыми улыбками. Сверкая счастьем и гордостью, он прошел через приемную, куда уже проникло известие об устраиваемой большой охоте, что вызвало всеобщую радость и оживление.
Глава двадцать вторая
Эдуард Мак-Лин
Приговор над Марией Стюарт вызвал в Англии народную радость, а в Шотландии – страшное раздражение. Он вызвал большой гнев среди правителей всей Европы и удивление народов. В глазах протестантов он уменьшал уважение к Елизавете и увеличивал ненависть католиков. Но на всех заграничных приверженцев Марии Стюарт, на всех английских и шотландских лордов, бежавших за границу, он произвел впечатление удара грома, так как они смотрели на нее, как на политическую и религиозную мученицу. К последним принадлежал также шотландский лэрд Мак-Лин, который, однако, давно уже жил не в Шотландии, а в Италии, у озера Комо.
В сущности, Мак-Лин был скорее приверженцем католической религии, чем королевы Стюарт. Он гораздо меньше заботился о счетах Елизаветы с Марией, чем о восстаниях против протестантского господства в Шотландии. Тем не менее он считал Марию Стюарт законной государыней, а себя – ее подданным.
Когда партия Марии Стюарт была поражена и рассеяна, то враги Мак-Лина воспользовались удобным случаем свести с ним личные счеты. Поэтому Мак-Лин был изгнан из родной страны и скрылся во Францию с частью своих людей, не желавших покинуть доброго барина.
Здесь скончалась супруга лэрда, оставив ему сына Эдуарда, которому в то время было пять лет. После смерти любимой жены и Франция тоже опротивела лэрду. Поэтому, в сопровождении тех слуг, которые по-прежнему не желали расставаться с ним, Мак-Лин переехал в Северную Италию. Купив там имение, он основал небольшую шотландскую колонию.
С того времени прошло пятнадцать лет, и лэрд состарился. Со старостью к нему пришло также равнодушие к мирской суете или по крайней мере полнейшее нежелание лично вмешиваться в таковую.
Но в течение этого периода вырос его сын Эдуард, которому было уже двадцать лет; вместе с ним выросло новое поколение шотландских эмигрантов.
В раннем детстве воспитанием Эдуарда руководила старая кормилица, ярая католичка и фанатическая поклонница королевы Марии Стюарт. Позднее воспитание мальчика и юноши перешло к старому шотландскому ученому, по имени Буртон, который бежал вместе со старым лэрдом из Шотландии и о котором можно было сказать то же самое, что и о кормилице. Одновременно с сыном лэрда старик занимался также и с остальными детьми членов колонии. Таким образом, подрастающее поколение сблизилось с молодым лэрдом и воспитывалось в том же направлении ума, как и он.
К одному из этих мальчиков Эдуард питал особенно крепкую и дружескую привязанность. Этот мальчик был немного старше его и назывался Киприаном Арраном. Позднее все остальные мальчики, кроме Эдуарда, взялись за изучение различных ремесел, и Киприан стал кузнецом. Но это обстоятельство не вызвало полного прекращения совместного обучения, которое продолжалось теперь по воскресным и праздничным дням; оно состояло преимущественно в повествованиях из быта любимого отечества. При этих случаях и сам старый лэрд время от времени читал молодой аудитории нечто вроде лекций, предметом которых были описание различных местностей и красот родины и история ее государей. Благодаря этому молодые люди росли религиозно и патриотически настроенными, что делало их фанатическими приверженцами несчастной Марии Стюарт.