Эрнст Питаваль – На пути к плахе (страница 34)

Стаффорд и Дестрапп отправились в Ньюгет, где в то время содержались и несостоятельные должники. Здесь Морди открыл посетителю без утайки свой план и свои намерения. Однако Дестрапп назвал его сумасбродом и в сильнейшем гневе покинул тюрьму, а также обоих достойных приятелей. Шатонеф, со своей стороны, дал знать Стаффорду, чтобы тот не смел больше показываться в доме посольства, если не хочет, чтобы на него донесли.

Однако Стаффорд предупредил возможность подобного доноса, сделав сам на посланника донос о том, что он будто бы старался склонить его и Морди к убийству королевы Елизаветы.

Несмотря на нелепость подобного обвинения, было наряжено следствие. Дестраппа арестовали, бумаги Шатонефа опечатали, а Елизавета написала угрожающие и строгие письма Генриху Третьему.

Конечно, в конце концов дело свелось к тому, что французский посланник знал о преступном замысле сумасшедшего человека, тем не менее все гавани в королевстве были заперты и было наряжено следствие, результат которого остался неизвестным. В продолжение многих недель всякое сообщение Англии с материком было прервано, и это, пожалуй, также входило в планы Валингэма.

После глупой истории Морди и Стаффорда, главные виновники которой, впрочем, бесследно исчезли, казалось, не было больше никакого основания щадить Марию Стюарт; тем не менее Елизавета все еще не решалась дать приказ об исполнении над нею смертного приговора.

В первый раз во всю ее жизнь у королевы обнаружились признаки уныния и меланхолии. Елизавета прекратила все свои обычные увеселения, в особенности охоту. Она искала уединения и по временам впадала в мрачное раздумье. Порою она вела прямо безумные и страшные речи; однако, несмотря на ее болезненное состояние, настойчивый Валингэм не давал ей покоя. Он всегда умел добраться до нее и, требуя вновь смерти Марии Стюарт, жестоко мучил королеву Елизавету.

В своем волнении она то и дело возвращалась к прежней мысли – тайно избавиться от Марии. Однако проницательный Валингэм обнаруживал в этом деле возмутительную недогадливость; он решительно не мог сообразить, на что намекала королева, хотя она достаточно ясно высказывала свои желания. Наконец Елизавета поняла, что ей надо обратиться к кому-нибудь другому.

Однако, прежде чем ей удалось облечь в слова свою мысль, которую могло подсказать ей только ее отчаянное настроение, и обратиться с этими словами к кому-нибудь другому, случаю было суждено прервать ход этих событий. Новый заговор в пользу Марии, о котором она решительно не подозревала, разразился, как гром, с такой внезапностью, что не она одна, но и все, которым грозила опасность, были жестоко напуганы, а Мария была почти оглушена, Елизавета же едва избегла смерти от руки наемного убийцы.

Глава двадцать первая

Хорошие советы

У могущественной королевы Англии Елизаветы был один из самых дурных ее дней. Советники ее короны, возвращаясь в зал из ее комнаты после ежедневного доклада, всей фигурой и выражением лица свидетельствовали о состоянии настроения в королевских апартаментах.

У королевы остался один только Валингэм. С некоторого времени Елизавета стала предпринимать над ним совершенно своеобразные экзерциции, однако он выказывал себя при этом таким же несообразительным, как глупейший новобранец из крестьян при наставлениях унтера. Правда, намеки и заигрывания Елизаветы не превосходили ясностью цветистой речи какого-либо унтера, но Валингэм, этот всегда столь тонкий государственный человек и прирожденный полицейский, должен был бы стыдиться, что в этом деле проявил так мало сообразительности. Однако, так как казалось, что он и не хочет щегольнуть в данном деле сообразительностью, то Елизавета еще более сердилась на этого человека, который обыкновенно бывал покладистым и услужливым, а теперь стал упрямым, словно заезженная лошадь.

А между тем все мысли Елизаветы были направлены на нечто крайне существенное для нее, а именно на то, как бы тайно, не приводя в исполнение смертного приговора, избавиться от Марии Шотландской.

После утренних разговоров с Валингэмом душевная болезнь Елизаветы зачастую возрастала до настоящих пароксизмов, когда представляло громаднейшую трудность иметь с ней какое-либо дело. Но, когда у королевы бывали такие минуты, наготове держали козлов отпущения, способных принять на себя первые потоки ее гнева, и с этой целью Берлей очень часто пользовался графом Лестером.

Отношения обоих лордов друг к другу ни на волос не улучшились с тех пор, когда Лестер убедился, что лорд-казначей содействовал его падению. Но в то же самое время политическое ничтожество Лестера получило еще более блеска и яркости, да и сам он приближался к тому переходному времени, когда красивый мужчина превращается в устарелого фата.

Лестер глубоко ненавидел Берлея и не доверял ему, Берлей же просто презирал Лестера. Несмотря на это, он пользовался Лестером каждый раз, когда это нужно было по его расчетам, и, несмотря на все недоверие, Лестер каждый раз попадался на удочку Берлея, когда тот делал вид, будто верил, что фаворит Елизаветы имеет хоть какое-либо влияние на королеву.

Когда по окончании аудиенции лорды вышли из покоев королевы, лорд-казначей дал понять Лейстеру, что хочет переговорить с ним. Лестер принял это сообщение с выражением холодной вежливости, и оба лорда подошли к окну, чтобы переговорить.

– Милорд, – начал Берлей, – я принужден сделать вам нескромный вопрос и даже, быть может, упрекнуть вас кое в чем…

– А именно? – с удивлением спросил Лестер.

Он был поражен особенным тоном, которым начал разговор Берлей.

– Мне кажется, – быстро проговорил последний, – что вы пренебрегаете нашей всемилостивейшей государыней!

– Милорд! – раздраженно вскрикнул Лестер.

– Простите, но в противном случае как же это возможно, что ее величество изволит так долго пребывать в столь дурном настроении, если за ней ухаживают с должным вниманием и заботливостью?

– Да разве же вы не видели и не слыхали, – с раздражением воскликнул Лестер, – как она обошлась со мной сегодня? И разве в последнее время не постоянно бывает так?

– Преданный слуга коронованной особы должен уметь все перенести. Благоволением царственных особ нельзя пользоваться без известных жертв; это – столь же лестное, сколь и полное ответственности положение! Ведь почти преступление, что вы выказываете неудовольствие там, где должны проявить двойную заботливость и внимание!

– Но послушайте, милорд Берлей…

– Дайте мне договорить до конца, милорд! Мы беседуем с вами наедине, и слова, которые говорятся в интересах нашей государыни, нашей высокой подруги, не должны и не могут оскорбить вас. Но ваше неудовольствие превращается в государственное преступление, раз благодаря ему у королевы продолжается дурное настроение духа!

Доказательства Берлея сыпались с присущей ему логической меткостью, и Лестер чуть не задыхался от злости, так как не мог придумать никаких основательных возражений на пересыпанную лестью речь своего врага.

– От удивления я и слово сказать не могу, – произнес он наконец, – мне казалось, что я навсегда потерял благоволение и милость ее величества…

– Ничего подобного! – возразил Берлей. – Но давайте сначала посмотрим, куда нас ведет то состояние духа, в которое погружена ее величество. Никогда до такой степени не сказывалась необходимость в ее влиянии на ход политики, как в данный момент, а мы, несмотря на это, никак не можем побудить ее к какому-либо решению!

– Я тоже вижу это.

– Наши внешние враги строят целые комбинации на этом состоянии духа монархини, и их расчеты заходят очень далеко. Если королева не воспрянет духом, если ее страдания прогрессивно возрастут, то они сыграют с нами очень неприятную штуку. Таким образом душевные страдания королевы могут повести к очень плачевным результатам.

– Да… да, к сожалению… к сожалению… Но как, спрашивается, прогнать это настроение?

– А вот послушайте, что я думаю относительно этого. Итак, наши враги видят в затишье нашей придворной жизни в настоящий момент малодушие, нерешительность, раскаяние в тех шагах, которые были сочтены разумными с точки зрения нашей политики; поэтому они с большей смелостью подняли голову и осмеливаются даже угрожать. Это требует от нас контрдемонстрации, блеска, пышности двора, веселья, быть может, даже больших охот, которые в прежнее время составляли любимое развлечение королевы!

– Вы совершенно правы, милорд. Но я все-таки повторяю свой последний вопрос: как прогнать это настроение?

– Мне казалось, что вы могли бы сделать это следующим образом: вы должны указать королеве на несовместимость подобного состояния духа с королевским саном, сослаться на последствия его как для духа, так и для тела; указать на возможность потери красоты лица благодаря тоске и горю, на потерю популярности, на исторические последствия наконец!

– Это – очень тяжелая задача!

– Я знаю это. Но только вы одни и были бы способны разрешить ее!

– Слишком лестно, милорд!

– В то же время вы получите солидную поддержку. Мы сумеем довести до сведения монархини желания двора и народа и сообщить о недовольстве, которое вызывает этот вынужденный траур, и опасения, как бы он не превратился в действительно необходимый…