Эрнст Питаваль – Красная королева (страница 63)

Мария горько усмехнулась; она знала, что все его бегство было только комедией. Она пришла к нему, движимая чувством, а он хотел выклянчить ее милость, хотел снова заманить в сети то самое сердце, которое предал! Если у него была хоть искорка искреннего чувства к ней, то он не смел надеяться ни на что, кроме прощения, он должен был сознавать, что забыть все происшедшее было невозможно. Или, быть может, он надеялся даже на то, что в ней снова проснется прежняя любовь, что он может стать в ее глазах чем-нибудь иным, кроме преступника, которому прощена его вина?

– Я простила тебя, – сказала она, – я не хочу, чтобы ты жил в вечном страхе. Поезжай со мной в Эдинбург, и я сама буду сторожить тебя.

– Я всюду последую за тобой, Мария, но только в том случае, если осмелюсь снова стать твоим супругом, возлюбленным твоего сердца. Жизнь только тогда может иметь для меня какую-либо цену, если ты снова можешь полюбить меня!

– Дарнлей, сердцу не прикажешь любить или ненавидеть! Я ничего не могу обещать, кроме того, что я буду охранять тебя от убийства, потому что твоя жизнь дорога мне. Следуй за мной в Эдинбург, или же мне придется поверить, что ты действительно куешь здесь свои предательские планы, в которых тебя обвиняют враги!

Дарнлей согласился; боязнь, что она окончательно бросит его, заставила его подчиниться и этому желанию. Мария же оставила его в таком состоянии, которое трудно описать, потому что уж слишком разноречивы были обуревавшие ее грудь чувства. Различные биографы утверждали, будто она лицемерной нежностью внушила ему уверенность в безопасности и предательски заманила в лагерь врагов. Но подобное утверждение противоречит ее характеру. Она могла лицемерить, ненависть сделала ее жестокой, вся горечь ее души была возмущена; но она была слишком благородной натурой, чтобы так хладнокровно пойти на страшное преступление. Гораздо вероятнее, что она просто хотела действительно защитить Дарнлея, так как понимала, что его убийство будет поставлено ей в вину. А так как она не решалась отдать его под суд, то, махнув рукой, готова была подчиниться неизбежному. Ее возмущало, что он так плохо понимал ее и мог надеяться на полное забвение всего прошлого; благодаря этому он мог показаться ей противнее, чем когда бы то ни было прежде; но мысль отделаться от него убийством внушала ей слишком большой ужас, и только жажда чувственной любви могла бы преодолеть его.

В то время как королева с тяжелым сердцем подчинилась настояниям Босвеля и перевезла Дарнлея в Эдинбург, заговорщики уже подыскали для него подходящее место. Под предлогом, что его болезнь заразна и могла бы угрожать наследному принцу, для него вместо замка Голируд избрали квартал Киркоф-Фильд, находившийся в противоположной стороне города.

«Субъект», как называли Дарнлея, переехал в новое жилище, и ужас пронизал его до мозга костей, когда он переступил порог дома, принадлежавшего Гамильтону, – его смертельному врагу.

– Пусть Господь Бог будет судьей между мной и Марией! – мрачно пробормотал он. – У меня только ее слово, но моя жизнь вполне в ее власти.

Дом, в котором поселили Дарнлея, был мал, тесен и содержался очень плохо. В нем был полуподвальный этаж, в котором помещались столовая и другая комната, в первом этаже, над столовой полуподвального, находилась галерея, а рядом с нею – такая же комната, как и внизу. Нельсон, слуга Дарнлея, войдя в Киркоф-Фильд, заявил, что единственным подходящим домом для его господина был бы дом герцога Шателлероля. Но королева отговорила его и лично свела в дом Бальфура, куда была принесена подходящая мебель и который Босвель выбрал для того, чтобы легче привести в исполнение задуманное убийство.

Дарнлей был водворен в первом этаже, где в галерее, служившей одновременно гардеробной и кабинетом, поселились трое слуг – Тэйлор, Нельсон и Эдвард Симоне. Из столовой полуподвального этажа сделали кухню, а в комнате, находившейся непосредственно под комнатой принца-супруга, королева приказала поставить для себя кровать. По ее приказанию из нижнего этажа в верхний проломали дверь, и в этой-то в высшей степени неудобной обстановке она провела несколько ночей под одной крышей с Дарнлеем.

Опасения и заботы последнего могли вполне рассеяться под влиянием ее заботливости, нежности и внимания.

Тем не менее он не мог отделаться от мрачных предчувствий, которые особенно возросли, когда королева переселилась в Голируд и посещала его только время от времени.

Вечером 7 февраля 1567 года Дарнлей увидал в окнах мрачного дома, расположенного напротив, свет и на другой день узнал, что там поселился архиепископ. Когда в этот же день он гулял по саду, то жаловался, что стена, для починки которой он уже давно требовал каменщиков, все еще находится в прежнем состоянии. Эта стена действительно, двух местах развалилась, и образовавшиеся таким образом отверстия могли служить хорошей дорогой злодеям, а так как Дарнлей жил один со своими лакеями, то можно было бояться всего.

Вечером того же дня ему показалось, будто он слышит под окном разговор и шум шагов. Камердинер уверял, что он ничего не слыхал, но на следующее утро Дарнлей нашел следы каких-то людей, терявшиеся в направлении к отверстию в стене. Дарнлей обыскал весь дом, но не нашел ничего подозрительного; только одна из дверей, которая вела в погреб под его спальней, была накрепко заперта.

Ночью он снова услыхал внизу шум, который был настолько громок, что и камердинер уже не мог отрицать его существование. Дарнлей хотел сейчас же исследовать, в чем дело, но камердинер отговорил его от этого и сказал, что сам узнает, отчего произошел там шум. Он взял меч и лампу, спустился вниз, и шум сейчас же замер. Через несколько минут камердинер вернулся обратно с докладом, что увидел там какого-то мужчину, немедленно скрывшегося при его появлении; очевидно, это был уличный бродяга, искавший крова на ночь.

На другое утро король послал к королеве настоятельную просьбу навестить его. Мария приказала ответить ему, что придет вечером и проведет с ним ночь, но сначала хочет присутствовать на свадьбе ее камердинера Себастьяна.

Тем временем убийцы окончательно выработали свой план. Босвель достал из Дэнбара бочонок пороха, а затем вызвал к себе камердинера королевы. Это был француз по имени Пари, находившийся на содержании у лорда. Босвель заявил ему, что хочет убить Дарнлея. Для этого необходимо было перенести порох в помещение под спальной комнатой принца-супруга и взорвать его на воздух.

– Как только я услышал это, – рассказывал потом на суде Пари, – так у меня сердце остановилось. Я ничего не мог ответить и потупился.

– О чем ты думаешь? – закричал Босвель, подозрительно глядя на него.

– Кажется, есть о чем подумать в таком деле!

– Говори прямо, что ты думаешь об этом?

– А если я скажу, вы простите меня? Ведь все обвинят в убийстве вас и королеву!

– Болван! Первые лэрды королевства сговорились со мной! Согласен ты дать мне ключ королевы или нет? Как бы глуп ты ни был, а ты поймешь, что в таком деле я могу потерпеть соучастников, но никак не лиц, знающих, однако не принимавших участия и способных выдать меня!

Пари принес ключ. Были сделаны слепки, после чего кровать королевы поставили так, чтобы она как раз приходилась под кроватью принца-супруга. Здесь хотели спрятать порох.

Для совершения преступления была назначена ночь на десятое февраля.

Существуют кое-какие улики, говорящие за то, что королеве был известен этот план. Она приказала снять с кровати Дарнлея новый бархат и заменить его старым, а из нижнего помещения убрать дорогой куний мех.

В то самое время, когда королева с герцогиней Эрджиль входила в дом Дарнлея, камердинер поджег матрацы королевы и выбросил их из окна.

Королева отправилась к супругу, и в то время как она болтала с ним, были внесены мешки с порохом в нижний зал. Когда это было сделано, Пари доложил ей, что ей нельзя будет остаться здесь на ночь, так как ее постель сгорела. Камердинер Дарнлея тоже заявил, что чувствует себя совершенно больным и должен вернуться в Голируд. Дарнлей, бывший в большой тревоге благодаря событиям прошлой ночи, заклинал камердинера остаться и предлагал ему свои матрацы, даже свою собственную кровать, лишь бы тот остался. Но камердинер отказался, а Мария обещала, что сама пошлет ему несколько слуг. Дарнлей заставил ее несколько раз повторить ему это обещание, а затем она покинула его, несмотря на все его просьбы; она заявила, что должна явиться в Голируд, чтобы присутствовать на потешном маскараде.

Она простилась – навсегда! – и Дарнлей остался один; он открыл Библию и пытался прогнать с души страх молитвами.

При свете факелов королева поскакала в Голируд. Ее свитой были лэрд Босвель и некоторые знатнейшие лица государства.

В то время как несчастный Дарнлей, облаченный в халат и туфли, бросился на кровать, положив около себя обнаженный меч и напрасно ожидая прибытия обещанных слуг, королева танцевала в празднично освещенных залах Голируда.

Босвель тоже танцевал и покинул замок лишь в полночь. Он снял богатое платье из черного бархата, затканного серебром и подбитого атласом, и накинул просторный гусарский плащ. С паролем «друзья Босвеля» он вместе с соучастниками миновал сторожевые посты, направился к Кирк-оф-Фильду и через отверстие в стене пробрался к дому, занимаемому Дарнлеем.