Эрнст Питаваль – Красная королева (страница 65)

В непонятном ослеплении королева шла быстрыми шагами навстречу своей гибели – подозрение в ее виновности проникло до самых низших слоев населения, так что она нигде не нашла бы ни опоры, ни помощи; она бросилась в объятия преступника, который крепко держал ее. И только известная ее нерешительность еще спасала ее честь – ее считали за обольщенную, за соучастницу, а не за зачинщицу преступления.

Босвель стремился к цели со страстностью преступника, поставившего на карту свою голову. Он был уверен в согласии королевы на брак с ним, и теперь надо было только обеспечить согласие знати. И последнего он добился с неслыханной смелостью и наглостью. Он пригласил самых знатных дворян королевства на ужин, устроенный в одном из кабачков Эдинбурга, и в конце пиршества, когда кубок вина уже бесконечное число раз обошел присутствующих, объявил, предусмотрительно окружив дом стрелками, что Мария согласна вступить с ним в брак. Затем он предложил гостям подписать заготовленную заранее бумагу, в которой объявлялось, что лэрды считают Босвеля абсолютно невиновным в убийстве Дарнлея и находят его подходящим супругом для королевы.

Растерявшиеся лэрды подписали, и с этой-то бумагой в руках Босвель отправился к Марии, чтобы побороть ее последнее сопротивление.

Королева колебалась; она понимала, что подписи добыты не добром. Она умоляла Босвеля потерпеть еще немного, но он был не такой человек, чтобы его могла провести женщина, сумевшая когда-то обмануть Мюррея. Он бурно упрекнул ее в недостатке любви, так как только этим можно объяснить ее нерешительность.

– Я кровью купил тебя, – кричал он, – и во что бы то ни стало удержу тебя в своих руках. Ты моя!

– Я твоя, – ответила Мария, дрожа от мрачного взгляда, сверкавшего из его глаз. – Но ради меня и себя самого внемли голосу рассудка! Ведь еще не кончился срок траура, вся страна проклянет нас!

– Я смеюсь над всей этой добродетельной болтовней! Мария, лучше быстро ударить кого-нибудь в лицо, чем тянуть и долго угрожать. Необходимо оглушить врагов, смутить их, заставить растеряться, но не давать времени долго совещаться, как отразить наносимый удар. Только смелости обеспечен успех; кто долго мешкает, тот дает основание подозрениям!

– Босвель, ты знаешь, что я люблю тебя и только и думаю о том, как бы сделать тебя счастливым. Но подумай и о том, что многое, на что ты смеешь дерзнуть, никогда не будет прощено мне. Мужчина может открыто проявлять свою любовь и нетерпение жажды обладания, но стыдливость и обычай приказывают мне, женщине, переждать по крайней мере обусловленный обычаем срок траура. Мне будет поставлено в вину, если я соглашусь на просьбу вассала, умоляющего о том, о чем он, разумеется, смеет умолять, но что я не могу позволить ему.

– И я должен ждать, – горько рассмеялся Босвель, – пока враги вытеснят меня из твоего сердца, пока тебе не удастся оттянуть размышления на бесконечное время, чтобы обращаться потом со мною, как с сумасшедшим, вроде Кастеляра?

– Босвель! – воскликнула она побледнев. – Такое подозрение слишком оскорбительно; оно доказывает, какого плохого мнения ты обо мне! А между тем я думаю только о тебе! Будут говорить, что Босвель заставил Марию Стюарт принять его предложение, что он грозил ей…

– Так пусть говорят! – перебил ее Босвель. – Пусть скрежещут зубами и клянут меня! Ну что же!.. Раз тебе требуется предлог, чтобы подчиниться моему желанию, то я дам тебе его. Я похищу тебя. Тогда вся вина падет на меня, тогда дело сложится так, что тебе останется либо судить меня, либо выйти за меня замуж… И в силу необходимости ты пойдешь на второе!

Мария изумленно взглянула на него; как ни отчаянно смелым казался этот план, но он доказывал изумительно страстную любовь этого дикого человека, издевавшегося над всеми законами и управлявшего шотландской знатью, словно укрощенной лошадью. Он рисковал головой только для того, чтобы сократить время любовного томления; как же было ей устоять, не увеличивая высказанного им подозрения. Отважная решимость этого человека пробуждала в сердце затаенную любовь к приключениям и заставляла согласиться на этот смелый шаг; ведь до сих пор ему все удавалось; неужели же теперь она из пустого упрямства испортит все результаты его упорных стремлений?

Босвель сговорился с нею, что будет сторожить ее, когда она поедет обратно из Стирлинга. Затем он уехал из Эдинбурга, чтобы подготовить все для похищения. (Потом были найдены письма королевы, которые ясно доказывали, что она знала об этом плане и со страхом и нетерпением ожидала его исполнения. Графу Гэнтли, посвященному в тайну и предостерегавшему королеву, она сказала, что никакие уговоры не помогут – только смерть может удержать ее от исполнения данного слова.)

Граф Босвель засел в засаде с тысячью всадников у моста между Стирлингом и Эдинбургом и, когда королева показалась в сопровождении свиты, состоявшей из двадцати человек, бросился к ней навстречу, приказал схватить и обезоружить Мельвиля и Лэтингтона, схватил лошадь королевы за поводья и повел ее в Дэнбар, причем Мария даже не притворилась возмущенной или негодующей. Там он прожил с ней десять дней, а на одиннадцатый снова отвел в Эдинбург; правда, и теперь он опять вел лошадь в поводу, но его свита была безоружной в знак того, что теперь уже не к чему пускать в ход насилие. Мария объявила, что простила ему и в вознаграждение за великие услуги, оказанные государству, возводит его в сан герцога Оркнея и предполагает выйти за него замуж.

Вожак протестантского духовенства Джон Крайт отказался обручить влюбленную пару; в тайном совете он назвал Босвеля разбойником и прелюбодеем, а с церковной кафедры провозгласил, что призывает небо и землю в свидетели, насколько страстно он презирает и проклинает такое супружество, и приглашал верующих пламенно молиться Богу, чтобы этот брак, затеянный против совести и права, не мог состояться.

Несмотря на это, Крайт был вынужден присутствовать при бракосочетании, совершенном епископом оркнейским Адамом Босвелем.

Враги Марии Стюарт добились теперь всего, чего только могли желать: через три месяца после убийства Дарнлея, через три недели после притворного похищения, через две недели после всеми неправдами добытого развода Босвеля Мария венчалась по католическому и протестантскому обрядам с убийцей своего мужа, прелюбодеем Босвелем. Через месяц после этого ей пришлось лишиться короны. Чтобы добиться ее руки, человек, ставший теперь ее мужем, уже бросив ранее двух жен, заставил силой развестись с ним третью жену, дочь того самого графа Гэнтли, который был растоптан копытами лошадей на поле битвы.

На следующий день после свадьбы на дверях Голирудского замка был обнаружен плакат с надписью: «Mense maio malas nubere vulgus ait». По-русски это значит: «По народному поверью, все злое брачуется в мае».

Все негодование, питаемое против Босвеля, обрушилось теперь на Марию; у католической партии больше не было никаких оснований долее поддерживать монархиню, которая избрала себе в супруги рьяного протестанта и слепо повиновалась ему во всем, а старая ненависть протестантов обострилась еще более благодаря этому, попиравшему всякую стыдливость, браку. Знать видела в Босвеле только счастливого авантюриста, домогающегося возможности стать тираном страны, и еще до того, как этот брак был заключен, как только по стране разнесся слух о предполагаемой свадьбе, Мюррей, Мортон и Майтлэнд, трое старых заговорщиков против Марии, рассудительно державшиеся в последнее время в стороне от всех партий, начали свою работу. И на их призыв отозвалась вся шотландская знать, которая соединилась, чтобы очистить трон от такой государыни и ее забрызганного кровью мужа.

Глава двадцатая. Ламберт

Теперь мы снова должны вернуться в нашем рассказе на несколько месяцев назад. Как мы видели, Сэррей обратился к мировому судье Кэнмора, чтобы навести справки о Брае, после того как Дэдлей дал ему слово, что ему ничего неизвестно о судьбе, постигшей Вальтера. Мировой судья обещал ему сделать все, что в его силах, и поискать исчезнувшего, но не мог подать Сэррею никакой особенной надежды. Лейстер был объявленным фаворитом королевы, а Кингтон пользовался его именем для неограниченной власти в графстве; таким образом, если принять, что Кингтон без ведома, да хотя бы и с ведома лорда, овладел Браем, то кто же решился бы обвинить его пред графом Лейстером или даже выступить прямо против последнего?

– Все, что происходит в Кэнмор-Кэстле, – сказал судья, – окружено покровом глубочайшей тайны. Допустите, что удалось бы даже довести жалобу до сведения самой королевы; но где же взять доказательства и улики, которыми можно было бы подкрепить ее? Ведь пришлось бы срыть замок до основания, чтобы в скрытых ходах и тайниках найти следы преступления. Но не говоря уже о том, что королева никогда не позволит этого, даже и подобная мера ни к чему не привела бы, так как у лорда достаточно времени, чтобы замести всякие следы, прежде чем угроза будет приведена в исполнение.

– Но ведь обитателям замка придется дать показания?

– Так что же из этого? Они и дадут их в пользу графа! Ламберт – упрямый, замкнутый человек, душой и телом предавшийся графу. А потом, кто сказал вам, что тут непременно произошло преступление? Кто сказал вам, что граф Лейстер действительно виноват? Правда, рассказывают, будто граф женился и держит свою супругу в замке. Но я не верю этому. Я гораздо более склонен думать, что лорд выдал отдавшуюся ему девушку замуж за кого-нибудь из своих слуг; ведь иначе он не осмелился бы выступить претендентом на руку королевы. А что, если этот слуга лорда, и я думаю, что избранным мог быть только Кингтон, защищая свою жену против оскорблений постороннего человека, убил его в честном бою? Тогда что?.. А что, если лорд посещает обольщенную с согласия человека, давшего ей свое имя, если, обвинив графа, мы будем иметь против себя ту, которую хотим спасти? Не падет ли в таком случае гнев королевы на головы ложных изветчиков?