Эрнст Питаваль – Красная королева (страница 64)

– Все готово? – спросил он человека, который, закутавшись в плащ, поджидал его.

Это был «больной» камердинер Дарнлея.

– Все готово, остается только поджечь фитиль.

– Так за дело! – скомандовал Босвель с мрачной решимостью.

Убийцы направились в ту сторону сада, откуда можно было видеть освещенное окно принца-супруга.

– Он там! – гласил ответ, и Босвель приказал зажигать мину.

Какой-то человек скользнул в дом и сейчас же бесшумно выбежал оттуда.

– Готово! – с дрожью в голосе прошептал он.

Прошло несколько секунд. Босвель от нетерпения не находил себе места. Несмотря на предупреждение фейерверкера, он подбежал к дому, лег на живот и заглянул в окошко погреба, чтобы посмотреть, горит ли фитиль. Едва успел он выскочить оттуда и отбежать на безопасное расстояние, как раздался страшный треск, словно выстрелили из тридцати пушек. Город, поля, бухта так ярко осветились от этой ужасной молнии, что на мгновение можно было видеть корабли, плывшие по морю в расстоянии двух миль; затем все стемнело, дом был превращен в обломки.

Благодаря матрацам тело Дарнлея было изолировано от действия огня и на другой день было найдено с явными следами удушения – очевидно, Дарнлей еще корчился, когда его нашли, и его удушили собственными подвязками. Паж был тоже убит.

Босвель поскакал обратно в Голируд, снова прошел мимо сторожевых постов, пришел к себе в комнату, выпил несколько кубков вина и лег спать.

Через несколько минут в дверь к нему постучались. Он открыл.

– В чем дело?

– Дом Дарнлея взлетел на воздух, принц-супруг убит!

– Фу! – крикнул Босвель. – Ведь это убийство!

Он снова оделся и поскакал вместе с графом Гэнтли к месту преступления. Разогнав толпы любопытных, собравшихся к месту взрыва, он приказал перенести труп в Голируд, где через несколько дней Дарнлея втихомолку похоронили…

Мария узнала о страшном происшествии от самого Босвеля, который доложил ей о случившемся довольно-таки хладнокровно. Она пролила несколько слезинок, но не закричала о мести, как при известии о смерти Риччио.

Весь народ был возмущен злодеянием и вслух винил в совершившемся Босвеля. Мария приказала тайному совету, состоявшему почти исключительно из соучастников заговора Босвеля, расследовать страшное дело и распорядилась, чтобы отслужили заупокойные обедни о погибшем. В то же время появился указ парламента, гласящий, что каждый, увидавший на эдинбургском кресте памфлеты и оскорбительные плакаты и не уничтоживший их, будет предан смертной казни; с другой стороны – обещалось 3 тысячи ливров тому, кто укажет на следы убийц. На другое же утро на эдинбургском кресте появился плакат, обвинявший в убийстве Дарнлея Босвеля, Бальфура, Жозефа Риччио и других слуг королевы.

Придворный этикет Шотландии требовал, чтобы каждая королева-вдова просидела сорок дней в одной из комнат замка запертой и при свете единственной лампы. Однако Мария уже на двенадцатый день приказала открыть дверь и неоднократно принимала у себя Босвеля; на пятнадцатый она отправилась с ним в загородный дом Сэйтонов и была достаточно неосторожна, чтобы не отказываться там ни от каких развлечений.

Босвель уже за несколько недель до этого подал просьбу о разводе со своей женой. Причиной он выставил то обстоятельство, что жена была ему близкой родственницей, так что их брак был противен законам. Это бракоразводное дело в связи с убийством Дарнлея показывало, каким путем Босвель и королева хотели стать свободными. Правда, когда жалоба Босвеля была подана в суд, то его супруга и со своей стороны тоже потребовала развода, так как он нарушил святость брака с ее горничной, девицей Краффорд. Бэрлей же сообщил и еще большее: будто Босвель сам обвинил себя в неоднократных изменах жене с некоей леди, служившей главной посредницей между ним и королевой.

Савойский посол Морета выехал из Эдинбурга на второй день после убийства Дарнлея и донес своему правительству, что Мария знала о готовившемся убийстве и допустила совершиться этому делу. Были и другие показания, говорившие, что после смерти Риччио королева неоднократно грозилась убить сама Дарнлея, если не найдется никого, кто взял бы это на себя.

Народное недовольство росло все больше по мере того, как все меньше и меньше Мария проявляла рвения разыскать и наказать убийц. Ей пришлось жестоко поплатиться за бесконечное легкомыслие, с которым она оставила при себе человека, обвиняемого в убийстве, и сбросила траурные одежды. Все негодовали. Несмотря на запреты парламента, на улицах появлялись один за другим плакаты, открыто обвинявшие королеву и Босвеля в совершении преступления. Духовенство с амвона взывало о мести и грозило Божьим гневом. Наконец в Эдинбурге появился Босвель с многочисленными всадниками и объявил, что передушит всех клеветников.

Отец убитого требовал от королевы правосудия.

«Естественная обязанность, – написал он, – вынуждает меня просить Вас, Ваше Величество, во имя Вашей чести собрать все дворянство Шотландии, чтобы оно расследовало и отомстило за мерзкое злодеяние. Я не сомневаюсь, что Господь просветит Ваше сердце и научит найти истинного виновника этого позорного дела».

Мария ответила, что она для этого созвала парламент.

Тогда Леннокс сделал ей представление, что преступление такой важности должно быть наказано немедленно, а потому необходимо приказать, чтобы арестовали тех, кого памфлеты и плакаты обвиняли в убийстве.

Это не было сделано, и часть убийц благополучно спаслась. Что же касалось графа Босвеля, то Мария, словно издеваясь над обвинителями, подарила ему имение Блэкнес и вручила команду над эдинбургским замком.

Но настоятельные требования правосудия были поддержаны также и иностранными дворами. Убийство Дарнлея повсеместно вызвало большое возмущение, а равнодушие Марии заставляло всех негодовать. Архиепископ глазговский откровенно сообщил ей, что ее осуждают даже во Франции и считают зачинщицей преступления. Елизавета же написала, что жалеет Марию Стюарт больше, чем Дарнлея.

«Повсеместно говорят, – гласило послание, – что Вы смотрели сквозь пальцы на все это дело и что Вы не собираетесь наказывать убийц, которые совершили преступление Вам в угоду и будучи заранее уверены в полной безопасности».

Теперь Мария уже не могла медлить с решительным шагом, так как это значило открыто признать себя соучастницей. Однако вместо того чтобы приказать арестовать Босвеля, она распорядилась, чтобы тайный совет нарядил следствие. По шотландскому праву стороны должны были получить повестки за сорок дней до судебного заседания. Совет приказал, чтобы Босвель явился к 12 апреля, но повестки были посланы всем только 23 марта, так что у Леннокса было всего четырнадцать дней, чтобы собрать улики против самого могущественного человека во всей Шотландии.

Босвель оставался в прежних чинах и должностях. Всем было заранее видно, что процесс окончится оправданием Босвеля и его местью обвинителям. Поэтому никто не решался выступить свидетелем.

Напрасно граф Леннокс опирался на законы страны, гласившие, что обвиняемый должен быть арестован; напрасно он требовал этого ареста, говоря, что иначе никто не поверит, что королева желает честно вести процесс. Напрасно Елизавета снова написала ей, указывая, что все государи мира отвернутся от Марии и все народы станут презирать ее, если она не поведет процесса с полным беспристрастием. Мария зашла слишком далеко, чтобы оглядываться назад. Она связала свою жизнь с Босвелем, она была вся в его руках и не могла уже ничего поделать. Да и как было арестовать его, когда обвиняемый командовал всем эдинбургским гарнизоном?

Присяжные заседатели суда над Босвелем были все его известными приверженцами. Двенадцатого апреля обвиняемый появился в сопровождении 280 стрелков пред судом, тогда как солдаты заняли все площади Эдинбурга и встали около дверей суда. Он въехал в Эдинбург словно триумфатор, он ехал верхом на любимой лошади убитого, а обвинитель, граф Леннокс, должен был повернуть обратно от ворот, так как ему не позволили взять с собой в город более шестерых слуг.

Был прочтен обвинительный акт, и суд уже собирался отпустить Босвеля, так как обвинитель не появлялся поддерживать обвинение, когда выступил вассал графа Леннокса, который от имени своего сюзерена заявил протест против всякого оправдательного приговора по этому делу. Судьи ответили на этот протест молчанием, и под ропот народа граф Босвель был оправдан. Тогда лэрд громогласно заявил, что согласен в пешем и конном бою постоять против каждого, осмеливающегося сомневаться в его невиновности.

В радости от так позорно одержанного триумфа Мария подарила своему фавориту Дэнбар и дала право носить пред ней корону и меч. Леннокс и Мюррей бежали в Англию; королевским указом все привилегии, данные прежде католическим церквам, были уничтожены, чем надеялись снискать расположение протестантов.

Теперь Босвель чувствовал себя достаточно крепко на ногах, чтобы потребовать награды за убийство – руки Марии. Мельвиль был единственным человеком, отважившимся открыто предостерегать королеву от подобного необдуманного шага, каким явилось бы ее замужество с человеком, которого весь свет считает убийцей ее мужа. Все друзья Марии боялись мести буяна-лэрда и говорили то, что он им приказывал. Да и самого Мельвиля защитили от кинжала Босвеля только мольбы и заклинания Марии.