Эрнст Питаваль – Красная королева (страница 62)

Босвель выглянул в окно и увидал, как принц-супруг въехал в ворота замка. Босвель топнул ногой; на его лбу от бешенства налились жилы.

– Клянусь Богом, – скрипнул он от злости зубами, – такое издевательство королева Шотландии не должна была бы стерпеть. Это – подлое лицемерие! Граф Леннокс заслуживает казни за свое письмо. С вами – королевой – играют, словно с влюбленной девчонкой!

– Успокойтесь! – ответила королева, которой совсем не требовалось никакого подзуживанья, так как у нее и без того вся кровь хлынула в голову. – Быть может, болтают, что я сама вынудила жестоким обращением Дарнлея покинуть меня. Пусть он обвиняет меня, но клянусь Богом, если он осмелится сделать мне хоть один упрек, тогда я отвечу ему так, как следует; тогда суду придется разобраться, кто из нас виноват!

Королева приказала немедленно созвать тайный совет и попросить французского посланника присутствовать на заседании.

Когда собрались все лэрды, то пригласили также и Дарнлея. Слух, будто он сбежал, уже распространился среди всех. Дарнлей знал, что королева получила письмо его отца; он не осуществил намерения сбежать и таким образом мог сказать, что надежда примириться с Марией удержала его в Шотландии. Этим он рассчитывал дать доказательство, что не замышлял никакой измены. На заседание тайного совета он явился с видом человека, уверенного в своей победе: по его мнению, в присутствии лордов Шотландии Мария не могла не помиловать его, раз будет доказано, что он невиновен; если же он заговорит о своей любви к ней, то она не посмеет оттолкнуть его, не доказав таким образом всему свету, что сама только и думает, как бы порвать брачные узы.

– Ваше высочество, – начала Мария, и уже ее холодный, строгий тон заставил его вздрогнуть, – мы поставлены в известность, будто вы замыслили оставить Шотландию и поискать себе убежища во Франции. Я не хочу спрашивать французского посланника, не завязывали ли вы с ним таких переговоров, которые могут быть сочтены государственной изменой, равно как не хочу допытываться о том, что заставило вас отказаться от своей мысли. Я остаюсь при одном: вы собирались тайно покинуть страну и принимали меры к обеспечению бегства. Ваше высочество, если вы таили при этом какую-либо преступную мысль, то я не смею и не могу ставить вам это в укор, так как вы отказались от нее вполне добровольно. Но я требую ответа, что привело вас к подобной мысли? Мы, к сожалению, уже испытали, что некоторые из наших подданных пустились на открытые бунтовщические деяния, так как хотели добиться того, чего им не присудил бы никакой суд в стране. Но то, что вы, наш супруг, искали средства для тайного побега, что вы могли думать хоть один-единственный момент об этом, служит уже обвинением против нас и заставляет предполагать, будто мы лишали вас приличествующих вам прав и защиты, которых вы имели право требовать. Предъявите тайному совету ваши обвинения! Мы готовы защищаться против каждого обвинения и представить законные доказательства, но потребуем также, чтобы их проверили и указали нам, как мы должны поступать, чтобы быть справедливыми по отношению к самим себе, раз тот образ действия, который казался нам целесообразным, вызовет нарекания!

Дарнлей смущенно молчал. Он чувствовал, что всякое обвинение приведет только к тому, что Мария публично напомнит о его старых грехах и потребует наказания за них. Мог ли он жаловаться на отставку от государственных должностей, раз его измена была доказана? Мог ли он обвинять Марию в презрительной холодности обращения, раз в ее руках были неоспоримые доказательства того, что он лгал, когда ручался своим словом, будто невиновен в смерти Риччио? Он видел расставленную ему ловушку. Каждое обвинение могло обрушиться против него же самого, и процесс, которого он потребовал бы в свое оправдание, раздавил бы его! Дарнлей молчал. Лорды тоже обращались к нему с вопросами, но он ничего не отвечал им. Тогда французский посланник объявил, что, собираясь бежать, Дарнлей обрек нареканиям либо свою собственную честь, либо честь королевы, и порицание падет на него или на нее, сообразно тому, может ли он привести обоснованную мотивировку бегства или не даст никаких убедительных объяснений своего поступка.

У Дарнлея не хватало духа привести свои основания и лучше погибнуть, чем продолжать далее играть унизительную, позорную роль. Он заявил, что королева не давала ему никаких оснований для бегства, и Мария, добившаяся своего, объявила, что вполне удовлетворена таким ответом; теперь она была свободна от всяких нареканий, и Дарнлей мог бежать или оставаться, как ему угодно.

Благодаря этому отношения между супругами стали еще хуже, чем прежде; теперь Мария окончательно перестала стесняться и пренебрегала даже внешними формами обращения.

Дарнлей заявил, что не желает больше даже и встречаться с нею, и отправился в Стирлинг, но принялся писать оттуда письма, в которых снова стал угрожать бегством. Словом, благодаря своей нерешительности он все более и более становился достойным всяческого презрения.

На юге между дворянством возникли раздоры. Мария отправилась туда вместе с Мюрреем, чтобы наказать нарушителей мира, и делала по тридцати шести миль в день. Подобное напряжение в связи с известием, что Босвель в сражении с разбойником Джоном Эллиотом был опасно ранен, привело ее к опасной болезни. Она навестила Босвеля и, потрясенная страданиями любимого человека, упала в обморок; изнуряющая лихорадка приковала ее к постели, и уже стали бояться за ее жизнь.

Известие о болезни Марии дошло до Дарнлея, он поспешил приехать, но вернулся, не повидавшись с ней, так как узнал, что ее состояние улучшилось.

«Королева, – донес французский посланник дю Крок через несколько дней после этого, – очень плоха. Мне кажется, что ее сердце снедает глубокое горе. Она непрерывно кричит: «Хоть бы мне умереть!» – и лорд Лэтингтон открыто говорил, что ее сердце готово разорваться при мысли, что ее супругом должен оставаться Дарнлей, а она не может найти средства освободиться от него».

Лэтингтон состоял в родстве с большинством тех заговорщиков, которые убежали после убийства Риччио. Он совершенно правильно думал, что королева готова будет все простить, если ее сердцу дадут возможность проложить дорогу к счастью. Он переговорил об этом с Босвелем и увидел, что тот выказывает готовность содействовать прощению заговорщиков, если за это они освободят королеву от ее супруга. Когда же Лэтингтон представил королеве свой план, то она объявила, что согласится на него только в том случае, если развод произойдет по закону и не причинит вреда правам ее сына. Однако это было невозможно, так как разводу должен был предшествовать скандальный процесс; поэтому Лэтингтон намекнул, что заговорщики найдут и другие средства освободить ее от Дарнлея.

– Но не такие, – строго возразила королева, – которые могли бы задеть мою честь, а то я лучше откажусь от короны и уеду во Францию.

Когда Босвель узнал, что королеве предложили пустить в ход крайнее средство и она далеко не выказала особенного возмущения при этом, то он заключил с Лэтингтоном, Гэнтли, Эрджилем и сэром Бальфуром союз, целью которого было убить принца-супруга, так как он был врагом дворянства, тираном и оскорбителем королевы.

Уступая настояниям Босвеля, Мария вернула бежавших лэрдов, которые были изгнаны за убийство Риччио. Все, кроме Дугласа, были помилованы. Это одно уже заключало в себе смертный приговор Дарнлею, так как он вдвойне предал этих людей. Дрожа от страха, он убежал в Глазго и там заболел оспой, тогда как Босвель вербовал убийц, злоупотребляя при этом именем королевы, а Марию привел в крайнее раздражение, сообщив ей, будто Дарнлей замыслил похитить сына, чтобы править его именем.

Несмотря на это, Мария все-таки отправилась в Глазго, чтобы навестить больного супруга. Хотела ли она еще раз испытать свое сердце, может ли оно простить ему и защитить его против надвигающейся опасности, или же она хотела присутствовать при мести и видеть, как он заплатит за пролитую кровь Риччио?

Когда она приехала в Глазго и явилась к больному, то стала горячо упрекать его за новый заговор. Дарнлей отказывался от всякого соучастия и рассказал ей, что, наоборот, заговор составлен против него самого, но он не может поверить, чтобы она, его родственница и супруга, любившая его, таила злые намерения против него. Ему говорили, что ему для подписи предложат документ, и если он не подпишет последнего, то смерть его решена.

– Но я дорого продам свою жизнь! – воскликнул он. – Тот, кто захочет убить меня, должен будет напасть на меня сонного!

Мария принялась успокаивать Дарнлея. Боязнь больного, доверие к ней, напомнившее ей о часах счастья, глубоко взволновали ее, и она обвила его шею своей рукой.

– Не бойся ничего! – сказала она. – Хотя ты очень глубоко обидел меня, но я никогда не забуду, что наслаждалась счастьем в твоих объятиях.

– Мария! – возликовал Дарнлей, и его глаза наполнились слезами. – Неужели ты могла бы простить меня? Я стерпел все, что ты наложила на меня с такой жестокостью в искупление моей вины, я все перенес, так как надеялся тронуть твое сердце. Смотри, я мог бы бежать, но надежда удержала меня здесь.