Эрнест Миллер Хемингуэй – Прощай, оружие! (страница 6)
– Не обидишь, нет? – Она подняла на меня заплаканное лицо. – Нас ждет очень странная жизнь.
Мы еще посидели, а потом я проводил ее до двери виллы. Она вошла, и я отправился домой. Придя, я поднялся к себе на второй этаж. Ринальди лежал на кровати. Он оторвал взгляд от книги.
– Итак, с мисс Баркли у тебя продвигается?
– Мы просто друзья.
– То-то ты весь гарцуешь, как пес, почуявший…
Последних слов я не знал.
– Почуявший что?
Ринальди объяснил.
– А ты, – сказал я, – весь из себя как пес, который…
– Хватит, – сказал он. – А то так и разругаться недолго.
Он засмеялся.
– Спокойной ночи, – сказал я.
– Спокойной ночи, кобелек.
Я сшиб подушкой его свечку и в темноте забрался в постель.
Ринальди подобрал свечку, зажег ее и продолжил чтение.
Глава 6
Два дня я пропадал на постах. Приехал назад уже ночью и не мог повидаться с мисс Баркли до следующего вечера. В саду ее не было, пришлось ждать в приемной госпиталя, пока она спустится. Вдоль стен стояли мраморные бюсты на крашеных деревянных постаментах. Бюстами изобиловал и примыкающий к приемной коридор. Как и всякие мраморные изваяния, они были на одно лицо. Скульптуры меня никогда не привлекали – ну разве что бронзовые. Мраморные же навевали мысли о кладбищах. Впрочем, видел я одно красивое кладбище – в Пизе. А самые уродливые скульптуры попались мне в Генуе, на вилле очень богатого германца, который наверняка немало потратил на те бюсты. Мне было интересно, кто их изготовил и сколько получил за работу. Я все пытался понять, родственники там высечены или нет, но по лицам ничего нельзя было разобрать. Античные – и только.
Я присел на стул, сжимая в руке фуражку. Вообще, нам было предписано носить стальные каски – даже в Гориции, – но они ужасно неудобные и выглядят чересчур бутафорски в городе, где даже гражданских не эвакуировали. Нет, на выезд я каску надел и даже прихватил с собой английский противогаз. Их только-только начали раздавать, и они напоминали настоящие защитные маски. А еще всех обязали носить автоматические пистолеты – даже врачей и сотрудников санитарной службы. Я чувствовал, как стул вдавливает мне пистолет в спину. Если оружия при тебе не будет, отправят на гауптвахту. Ринальди набивал кобуру туалетной бумагой. Я носил пистолет и чувствовал себя ковбоем, пока не попробовал пострелять. У меня была короткоствольная «астра» калибра 7,65, и ее так сильно подбрасывало в воздух при выстреле, что надежды попасть не было никакой. Я упражнялся, целясь ниже мишени и стараясь сдерживать отдачу, пока не приучился с двадцати шагов попадать не дальше ярда от намеченной цели, и тогда необходимость всюду носить пистолет показалась мне такой смехотворной, и я забыл про него, и он болтался у меня сзади на ремне, и я вспоминал о нем, лишь когда испытывал смутный стыд при встрече с англичанами и американцами. И вот я сидел в ожидании мисс Баркли и под неодобрительным взглядом дежурного санитара за столом смотрел то на мраморный пол, то на колонны с мраморными бюстами, то на фрески на стенах. Фрески были неплохие. Все они неплохи, когда наполовину облупились и осыпались.
Наконец Кэтрин Баркли вышла в коридор, и я поднялся ей навстречу. Издалека она не казалась высокой, но выглядела великолепно.
– Добрый вечер, мистер Генри, – сказала она.
– Добрый вечер, – сказал я.
Санитар за столом слушал наш разговор.
– Посидим здесь или выйдем в сад?
– Давайте выйдем, там прохладнее.
Я вышел в сад следом за ней, а санитар проводил нас взглядом. Уже на усыпанном гравием подъезде Кэтрин спросила:
– Куда же ты подевался?
– Был на позициях.
– Не мог отправить мне весточку?
– Нет, – сказал я. – Не до того было. Да я и не собирался там задерживаться.
– И все же нельзя оставлять меня в неведении, милый.
Мы сошли с подъездной дороги и укрылись под деревьями. Я взял ее за руки, мы остановились, и я ее поцеловал.
– Мы можем где-то уединиться?
– Нет, – сказала она. – Можно только гулять здесь. Тебя долго не было.
– Всего два дня. И вот я вернулся.
Она посмотрела на меня.
– Потому что любишь меня?
– Да.
– Ты ведь уже говорил, что любишь меня?
– Да. Я тебя люблю.
Я соврал: я этого не говорил.
– И ты будешь звать меня Кэтрин?
– Да, Кэтрин.
Мы прошли дальше и остановились у дерева.
– Скажи: «Я вернулся к своей Кэтрин в ночи».
– Я вернулся к своей Кэтрин в ночи.
– О, милый, ты правда вернулся ко мне?
– Правда.
– Я так тебя люблю и без тебя просто пропадала. Ты ведь меня не бросишь?
– Нет. Я всегда буду возвращаться.
– Ах, как же я тебя люблю. Пожалуйста, не убирай руку.
– Я и не собирался.
Я развернул ее так, чтобы видеть лицо, и стал целовать, но заметил, что она жмурится. Я поцеловал ее в закрытые веки. Была в ней какая-то сумасшедшинка. С другой стороны, ну и что? Мне было все равно, меня все устраивало. Так всяко лучше, чем каждый вечер ходить в офицерский бордель, где девицы вешаются тебе на шею и в знак привязанности, между походами наверх с очередным товарищем по оружию, надевают твою фуражку задом наперед. Я точно знал, что не люблю Кэтрин Баркли, и не собирался в нее влюбляться. Я разыгрывал партию, как в бридже, только вместо карт – слова. Точно так же нужно было делать вид, будто играешь на деньги или еще на что-нибудь. О том, на что шла игра, никто не говорил. Но меня все устраивало.
– Жаль, что нам больше некуда пойти, – сказал я, испытывая типичное мужское нетерпение перевести разговор в горизонтальную плоскость.
– Идти некуда, – сказала она, выйдя из какой-то своей задумчивости.
– Можем немного посидеть здесь.
Мы присели на плоскую каменную скамейку. Я держал Кэтрин Баркли за руку, но обнять себя она не давала.
– Ты устал? – спросила она.
– Нет.
Она опустила взгляд на траву.
– Скверную игру мы с тобой затеяли.
– Какую игру?
– Не прикидывайся дурачком.
– Я искренне недоумеваю.
– Ты очень славный, – сказала она. – Ты знаешь игру и умеешь в нее играть. Но игра все равно скверная.
– Ты всегда угадываешь чужие мысли?