Эрнест Миллер Хемингуэй – Прощай, оружие! (страница 7)
– Не всегда. Но твои – да. Не надо притворяться, будто ты меня любишь. Закончим с этим на сегодня. Хочешь еще о чем-нибудь поговорить?
– Но я правда тебя люблю.
– Прошу, давай не будем врать друг другу без нужды. Ты хорошо исполнил свою роль, но с меня хватит. Я, между прочим, не сумасшедшая. Если на меня и находит, то лишь иногда.
Я сжал ее ладонь.
– Кэтрин, милая…
– Ты так забавно произносишь «Кэтрин». И каждый раз по-разному. И все-таки ты милый. Милый, добрый юноша.
– Вот и наш капеллан так говорит.
– Да, ты правда очень добрый. Ты ведь придешь ко мне снова?
– Конечно.
– И нет, не надо говорить, что ты меня любишь. С этим пока покончено. – Она встала и протянула мне руку. – Спокойной ночи.
Я хотел поцеловать ее.
– Не надо, – сказала она. – Я ужасно устала.
– Ну хоть один поцелуй.
– Я правда очень устала, милый.
– Всего один.
– Тебе так этого хочется?
– Очень.
Наши губы соприкоснулись, и Кэтрин тут же отстранилась.
– Нет, не могу. Спокойной ночи.
Я проводил ее до двери, и она скрылась в вестибюле. Мне нравилось смотреть, как она идет. Ночь была жаркой, и в горах шли активные действия. Над Сан-Габриеле сверкали вспышки.
Я остановился перед «Вилла-Росса». Ставни были закрыты, но внутри веселье было в самом разгаре. Кто-то пел. Я отправился домой. Когда я уже готовился ко сну, пришел Ринальди.
– Ага! – сказал он. – Щеночек растерян. Что-то пошло не так.
– Где ты был?
– На «Вилла-Росса». Большая польза для ума и для сердца, щеночек. Мы пели хором. А ты где был?
– В британском госпитале.
– Слава богу, я не стал с ними связываться.
Глава 7
На следующий день, возвращаясь с первого горного поста, я остановил фургон у smistimento[7], где раненых и больных распределяли по документам и ставили отметки о направлении в тот или иной госпиталь. Я сам вел машину и остался сидеть за рулем, а мой напарник-шофер понес документы для отметки. День был жаркий, небо – ясное и голубое, а дорога – белая от пыли. Я сидел в высокой кабине «фиата» и ни о чем не думал. Мимо по дороге шагал полк. Все были потные и раскрасневшиеся. Кто-то шел в стальных касках, но большинство просто несли их, приторочив к вещмешкам. Многим каски были слишком велики и сползали на уши. Офицеры поголовно были в касках, но подобранных по размеру. Это была половина бригады «Базиликата» – я опознал их по петлицам в красно-белую полоску. Следом за полком еще долго тянулся хвост из отставших, которые не поспевали за своими взводами. Они все были потные, пыльные и уморенные. Некоторые выглядели очень плохо. Когда все отставшие прошли, показался еще один солдат. Он шел, волоча ногу. Остановившись, он сел на обочину. Я вылез из кабины и подошел к нему.
– Что с тобой?
Он поднял голову, затем встал.
– Уже иду.
– Что-то беспокоит?
– Да эта… война.
– Что у тебя с ногой?
– Не с ногой. У меня грыжа.
– Почему же ты тогда пешком? – спросил я. – Почему не в госпитале?
– Не пускают. Лейтенант говорит, будто я нарочно снял бандаж.
– Дай осмотрю.
– Она вышла.
– С какой стороны?
– С этой.
Я пощупал.
– Покашляй, – сказал я.
– Нет уж, мало ли что. Ее с утра уже и так вдвое раздуло.
– Присядь, – сказал я. – Сейчас нам поставят отметки на документах, и я подвезу тебя в санитарную службу твоего полка.
– Там скажут, что я нарочно.
– Ничего они не сделают, – сказал я. – Это не членовредительство. Грыжа ведь у тебя давно?
– Но я потерял бандаж.
– Тебя отправят в госпиталь.
– А нельзя мне остаться с вами, tenente?
– Нет, у меня на тебя нет документов.
Вышел шофер с документами на раненых, которых мы везли.
– Четверо в сто пятый, двое в сто тридцать второй, – сказал он.
Это были номера госпиталей за рекой.
– Веди ты, – сказал я и помог солдату с грыжей сесть к нам в кабину.
– Вы говорите по-английски? – спросил он.
– Да.
– Как вам эта чертова война?
– Гадость.
– Точно, гадость. Еще какая гадость.
– Ты бывал в Штатах?
– Бывал. В Питтсбурге. Я угадал в вас американца.
– Что, у меня настолько неважный итальянский?
– Я сразу угадал, что вы американец.
– Еще один американец, – сказал шофер по-итальянски, оглянувшись на солдата с грыжей.