Эрнест Миллер Хемингуэй – Прощай, оружие! (страница 5)

– Говорят, его можно освоить за пару недель.

– Ну нет, я за пару недель не освою. Я учу его уже несколько месяцев. Если хотите, зайдите снова после семи. Она тогда освободится. Только не приводите с собой толпу итальянцев.

– Даже несмотря на красивый язык?

– Даже несмотря на красивые мундиры.

– Что ж, доброго вечера, – сказал я.

– A rivederci, tenente.

– A rivederla[5].

Я отдал честь и вышел. Невозможно отдавать честь иностранцам на итальянский манер, не испытывая конфуза. Итальянский салют не рассчитан на экспорт.

День был жаркий. Утром я ездил смотреть плацдарм у переправы в Плаве. С этого тет-де-пона планировалось начать наступление. В прошлом году продвигаться по другому берегу было невозможно, потому что с перевала к понтонному мосту вела всего одна дорога, и та почти на милю простреливалась пулеметами и артиллерией. Еще она была слишком узкой, чтобы по ней проехал весь транспорт, участвующий в наступлении, и австрийцы могли разнести всех в клочья. Однако итальянцы форсировали реку и заняли полосу мили в полторы на австрийском берегу. Это создавало угрозу для австрийцев, зря они дали итальянцам там закрепиться. Полагаю, австрийцы уступили, потому что сами продолжали удерживать плацдарм у моста ниже по течению. Австрийские окопы были устроены выше по склону, всего в нескольких ярдах от итальянских позиций. Там раньше был небольшой городок, но теперь он лежал в развалинах. Осталась только разрушенная железнодорожная станция и каменный мост, который нельзя было починить и использовать, потому что он прекрасно простреливался.

Я проехал по узкой дорожке к реке, оставил машину у перевязочного пункта под холмом, перешел по понтонному мосту, укрытому за горным отрогом, и обошел окопы на месте сровненного с землей городка и вдоль склона. Все сидели по блиндажам. Всюду были сложены ракеты, которые запускали, чтобы запросить поддержку от артиллерии или обмениваться сигналами, когда телефонный кабель был перебит. Было тихо, душно и грязно. Я взглянул через проволоку на расположение австрийцев: ни души. Я выпил со знакомым капитаном в одном из блиндажей и тем же путем вернулся назад.

Сейчас заканчивали прокладывать новую дорогу, которая шла по горе, а затем зигзагом спускалась к мосту. Как только ее доделают, начнется наступление. Дорога, петляя, проходила через лес. План был такой: всё подвозить по новой дороге, а пустые грузовики, телеги и груженные ранеными фургоны, как и весь обратный транспорт, отправлять по старой узкой дороге. Перевязочный пункт располагался на австрийском берегу, за холмом, и раненых должны были на носилках перетаскивать через понтонную переправу. Предполагалось, что во время наступления все так и будет работать. Однако, насколько я мог разглядеть, последняя миля новой дороги, где кончался уклон, была открыта для австрийской артиллерии. Скверная получалась штука. Впрочем, я приметил место, где машины, преодолев опасный участок, смогут укрыться в ожидании раненых, которых понесут через понтон.

Мне хотелось проехать по новой дороге, но ее пока не доделали. Она казалась добротной и широкой, с плавным уклоном и изгибами, которые красиво петляли в просветах между деревьями на горном склоне. Для машин с металлическими колодками трудностей не будет, да и по пути вниз они не будут нагружены. Обратно я поехал по старой узкой дороге.

Меня остановили двое карабинеров. Впереди на дороге разорвался снаряд, а пока мы пережидали, разорвались еще три. Это были 77-миллиметровки; они гулко свистели в воздухе, потом следовала вспышка, короткий взрыв, и дорогу застилал густой дым. Наконец карабинеры дали отмашку. Поравнявшись с воронками от снарядов, я аккуратно объехал рытвины. В нос ударил запах тротила, горелой глины, камня и раздробленного кремня. Я вернулся в Горицию, на нашу виллу, и потом, как уже говорил, отправился навестить мисс Баркли, но та была на дежурстве.

Наскоро поужинав, я снова пошел в британский госпиталь. Он располагался в очень большой и красивой вилле, обсаженной красивыми деревьями. Мисс Баркли сидела в саду на скамейке с мисс Фергюсон. Мой приход их, похоже, обрадовал. Через какое-то время мисс Фергюсон поднялась.

– Я вас оставлю, – сказала она. – Вам и без меня есть о чем поболтать.

– Хелен, останься, – сказала мисс Баркли.

– Нет, я пойду. Мне нужно написать несколько писем.

– Доброй ночи, – сказал я.

– Доброй ночи, мистер Генри.

– Постарайтесь не писать ничего, что могло бы насторожить цензора.

– Не беспокойтесь, я пишу только о том, какие тут красивые места и какие итальянцы храбрецы.

– За это вас еще и наградят.

– Мечтать не вредно. Доброй ночи, Кэтрин.

– Я скоро буду, – сказала мисс Баркли.

Мисс Фергюсон удалилась в темноту.

– Она милая, – заметил я.

– Да, очень милая. Она медсестра.

– А вы разве нет?

– Ну что вы! Я волонтерка, из ОДП[6]. Мы трудимся не меньше остальных, но нам никто не доверяет.

– Почему?

– То есть не доверяют, когда нет работы. Когда работа есть, мы как все.

– А в чем разница?

– Медсестра вроде врача, их долго готовят. А ОДП – это так, обходной путь.

– Понятно.

– Итальянцам не нравится, что женщины служат так близко к фронту. Поэтому у нас здесь строгий режим. Нам нельзя выходить.

– А меня к вам пропускают.

– Конечно. Мы же не в монастыре все-таки.

– Может, не будем о войне?

– Это непросто. От нее не спрячешься.

– И все-таки.

– Хорошо.

Мы посмотрели друг на друга в темноте. Мисс Баркли показалась мне очень красивой, и я взял ее за руку. Она не сопротивлялась, и я обнял ее за талию.

– Не надо, – сказала она, но руку я не убрал.

– Почему?

– Не надо.

– Надо, – сказал я.

Я подался вперед поцеловать ее, и вдруг меня, как огнем, обожгло болью. Мисс Бейкер отвесила мне хлесткую пощечину. Ее ладонь задела меня по носу, и из глаз невольно брызнули слезы.

– Простите… – сказала она.

Я почувствовал себя в выгодном положении.

– Не извиняйтесь. Вы правы.

– Мне очень-очень жаль, – сказала она. – Просто неприятно вышло, будто я выгляжу доступной сестричкой. Я не хотела сильно ударить. Вам больно?

Она смотрела на меня в темноте. Я слегка сердился, но в то же время испытывал уверенность, как шахматист, просчитавший ходы наперед.

– Вы поступили совершенно правильно, – сказал я. – Я вовсе не в обиде.

– Бедняга.

– Понимаете, у меня не жизнь, а черт-те что. Даже по-английски словом перекинуться не с кем. А вы еще так красивы.

Я посмотрел ей в глаза.

– Вот только не начинайте говорить глупости. Я уже извинилась. Все, мир.

– Хорошо, – сказал я. – Однако, как видите, от войны мы отвлеклись.

Она засмеялась. Тогда я в первый раз услышал ее смех.

– Вы очень милы, – сказала она. Я наблюдал за ее лицом.

– Вовсе нет.

– А вот и да. Вы хороший человек. Хотите, я сама вас поцелую?

Я посмотрел ей в глаза и обнял, как до этого, а потом поцеловал. Я целовал ее жадно, и держал крепко, и старался разомкнуть ей губы, но они были плотно сжаты. Все еще сердясь, я притянул ее к себе, она аж вздрогнула. Я сдавливал ее в объятиях и чувствовал, как бьется ее сердце; губы ее раскрылись, голова упала мне на плечо, и Кэтрин расплакалась.

– Ах, милый… – заговорила она. – Ты же не обидишь меня?

Какого черта, подумал я. Я погладил ее по волосам и потрепал по плечу. Она продолжала плакать.