Эрнест Брама – Макс Каррадос (страница 5)

– Да. Он не внушает мне доверия. Он боек на язык, вкрадчив, в общем – скользкий тип. У него готов ответ на все, прежде чем вопрос сорвется с ваших губ. Он все предусмотрел.

– А теперь вы поведаете мне кое-что еще, Луи, – подбодрил его Каррадос.

Мистер Карлайл слегка рассмеялся, чтобы скрыть невольное удивление.

– Есть одна любопытная нить, которой не коснулось следствие, – признал он. – Хатчинс всю жизнь был человеком бережливым и получал хорошее жалованье. В своем кругу он считается богачом. Смею полагать, у него в банке фунтов пятьсот. Он вдовец, у него есть дочь, весьма благовоспитанная девица лет двадцати. Мид – молодой человек, и они с этой девицей встречаются, какое-то время даже состояли в негласной помолвке. Но старик Хатчинс и слышать об этом не хотел; он, кажется, с самого начала невзлюбил сигнальщика и в последнее время запретил тому являться в дом, а дочери – заговаривать с ним.

– Великолепно, Луи! – воскликнул Каррадос в величайшем восторге. – Мы еще оправдаем вашего человека в сиянии красных и зеленых огней и вздернем этого скользкого сигнальщика на его собственном семафоре!

– Вы серьезно полагаете, что это важный факт?

– Это абсолютно убедительно.

– Это могло быть промашкой, минутным помрачением сознания со стороны Мида, которое он обнаружил, когда было уже слишком поздно. И тогда, будучи слишком трусливым, чтобы признать вину, и имея слишком много на кону, он позаботился о том, чтобы разоблачение стало невозможным. Быть может, и так, но я скорее склоняюсь к мысли, что здесь не обошлось ни без чистой случайности, ни без злого умысла. Я могу представить, как Мид подло утешает себя тем фактом, что жизнь человека, стоящего у него на пути и коего он должен сердечно ненавидеть, находится в его власти. Могу вообразить, как эта мысль становится навязчивой идеей. Десятки раз, держа руку на рычаге, он мысленно проигрывает последствия секундного отступления от правил. И вот однажды он открывает сигнал из чистой бравады – и поспешно вновь ставит на «опасно». Он мог проделать это раз, а мог и чаще, прежде чем попался в роковой миг нерешительности. Шансы на то, что машинист погибнет, были примерно равны. В любом случае тот был бы опозорен, ибо легче поверить, что человек мог проскочить запрещающий сигнал по рассеянности, не заметив его, чем в то, что сигнальщик мог открыть семафор и вернуть его на место, не отдавая себе в том отчета.

– Кочегар погиб. Ваша теория предполагает неизбежность гибели кочегара, Луи?

– Нет, – отозвался Карлайл. – Кочегар – это затруднение, но если смотреть на дело глазами Мида – независимо от того, виновен ли он в оплошности или в преступлении, – все сводится к следующему: во-первых, кочегар может погибнуть. Во-вторых, он может вовсе не заметить сигнала. В-третьих, в любом случае он станет преданно подтверждать слова своего машиниста, а почтенные присяжные не примут это в расчет.

Каррадос задумчиво курил; его открытые незрячие глаза, казалось, безмятежно созерцали глубину комнаты.

– Это не было бы невероятным объяснением, – проговорил он спустя некоторое время. – Девяносто девять человек из ста скажут: «Люди такого не совершают». Но мы с вами, каждый по-своему изучавшие криминологию, знаем, что порой они совершают и не такое, иначе не существовало бы диковинных преступлений. Что вы предприняли в этом направлении?

Лицо мистера Карлайла выразило ответ красноречивее всяких слов.

– Вы зрите в самый корень, Макс. Что мне оставалось делать? Должен же я отрабатывать свои деньги. Я провел весьма тщательное конфиденциальное дознание среди железнодорожников. Мог просочиться слух, что кто-то из них знает больше, чем было сказано, – кто-то, удерживаемый дружбой, враждой или даже сословной завистью. Из этого ничего не вышло. Оставался ничтожный шанс, что какой-нибудь частный обыватель приметил сигнал, не придав ему тогда значения, но способный теперь опознать его по какой-то временной связи. Я самолично прошел по линии. Напротив семафора пути с одной стороны отгорожены высокой глухой стеной; с другой – стоят дома, но из-за того, что сигнал находится как раз против торца пристройки, его не видно ни с какой дороги и ни из одного окна.

– Бедный мой Луи! – с дружеской иронией промолвил Каррадос. – Вы зашли в тупик?

– Именно так, – признал Карлайл. – И теперь, когда вы знаете, что это за работенка, я не думаю, что вы горите желанием тратить на нее свое время.

– Это было бы несправедливо, не так ли? – рассудительно заметил Каррадос. – Нет, Луи, я беру на себя и вашего честного старика-машиниста, и вашего скользкого юнца-сигнальщика, и ваш роковой семафор, который ниоткуда не видно.

– Но вам важно помнить, Макс, что хотя самого семафора из будки не видно, если бы механизм пришел в неисправность или кто-то подправил крыло, автоматический указатель тотчас известил бы Мида, что горит зеленый свет. О, уверяю вас, я досконально изучил техническую сторону дела.

– Мне тоже придется это сделать, – серьезно заметил мистер Каррадос.

– Если уж на то пошло и вы желаете что-то выяснить, полагаю, я смогу вам ответить, – предложил гость. – Это сбережет ваше время.

– Верно, – согласился Каррадос. – Я хотел бы знать, не отмечал ли кто-нибудь из жильцов тех домов, что примыкают к путям, совершеннолетие или свадьбу двадцать шестого ноября?

Мистер Карлайл с любопытством воззрился на собеседника.

– Право, не знаю, Макс, – ответил он в своей живой, четкой манере. – Позвольте полюбопытствовать, какое отношение это имеет к делу?

– Единственным объяснением катастрофы на разводном мосту Пон-Сен-Лен в семьдесят пятом году был отблеск зеленого бенгальского огня в окне коттеджа.

Мистер Карлайл снисходительно улыбнулся про себя.

– Друг мой, не позволяйте вашей памяти, цепкой на всякие темные происшествия, вводить вас в заблуждение, – мудро заметил он. – В девяти случаях из десяти самое очевидное объяснение и есть истинное. Трудность, как и здесь, заключается в доказательствах. Итак, вы желали бы видеть этих людей?

– Пожалуй. Во всяком случае, сначала я повидаю Хатчинса.

– Оба живут в Холлоуэе. Мне попросить Хатчинса зайти к вам – скажем, завтра? Он все равно сидит без дела.

– Нет, – возразил Каррадос. – Завтра мне нужно заглянуть к своим маклерам, и день может быть занят.

– Совершенно верно; вам не следует пренебрегать собственными делами ради этого… эксперимента, – согласился Карлайл.

– Кроме того, я предпочел бы навестить Хатчинса у него дома. А теперь, Луи, довольно об этом честном старике на сегодня. У меня есть прелестная вещица работы Эвмена, которую я хочу вам показать. Сегодня у нас… вторник. Приходите обедать в воскресенье и излейте на меня всю чашу вашей иронии по поводу моей неудачи.

– Любезно сказано, – отозвался Карлайл. – Что ж, договорились.

Два часа спустя Каррадос снова был у себя в кабинете и, на удивление, по-видимому, без дела. Порой он улыбался про себя, раз-другой негромко смеялся, но по большей части его приятное, бесстрастное лицо не отражало никаких чувств, и он сидел, безмятежно устремив бесполезные глаза в незримую даль. Это была его причуда – выказывать пренебрежение своей слепоте обилием света, и под мягким сиянием дюжины электрических бра в комнате было светло как днем. Наконец он поднялся и позвонил в колокольчик.

– Паркинсон, полагаю, мистер Грейторекс еще не явился? – осведомился он, имея в виду своего секретаря.

– Думаю, что нет, сэр, но я выясню, – ответил слуга.

– Не стоит. Ступайте в его комнату и принесите мне две последние папки «Таймс».

– Так, – проговорил он, когда Паркинсон вернулся, – откройте самую раннюю из тех, что у вас есть. Какое число?

– Второе ноября.

– Сделайте вот что: найдите раздел финансового рынка; он должен быть в приложении. Теперь просмотрите колонки, пока не дойдете до «Британских железных дорог».

– Нашел, сэр.

– «Центрально-Пригородная». Прочтите цену на момент закрытия и изменения.

– Обыкновенные акции «Центрально-Пригородной», 66 1/2 – 67 1/2, падение на 1/8. Привилегированные акции, 81–81 1/2, без перемен. Отложенные акции, 27 1/2 – 27 3/4, падение на 1/4. Это все, сэр.

– Теперь возьмите газету неделей позже. Прочтите только по «отложенным».

– 27–27 1/4, без перемен.

– Еще через неделю.

– 29 1/2 – 30, рост на 5/8.

– Еще.

– 31 1/2 – 32 1/2, рост на 1.

– Очень хорошо. А теперь за вторник, двадцать седьмое ноября.

– 31 7/8–32 3/4, рост на 1/2.

– Так. Следующий день.

– 24 1/2 – 23 1/2, падение на 9.

– Именно так, Паркинсон. Видите ли, произошло крушение.

– Да, сэр. Прескверное происшествие. У Джейн есть знакомая, у чьей сестры молодой человек имеет кузена, которому там оторвало руку – прямо с плечом, говорит она, сэр. Как-то сразу ближе к сердцу принимаешь такие вещи, сэр.

– Это все. Постойте – в той газете, что у вас в руках, посмотрите первую колонку финансовых новостей: нет ли там упоминания «Центрально-Пригородной»?

– Есть, сэр. «Акции „Центрально-Пригородной“, которые после недавнего падения из-за проекта расширения автобусного сообщения неуклонно ползли вверх из-за отказа от этого проекта и благодаря отличным отчетам о перевозках, сильно обвалились вследствие прискорбной катастрофы в ночь на четверг. В особенности пострадали «отложенные», они в один момент упали на одиннадцать пунктов, поскольку стало ясно, что возможные дивиденды, о которых в последнее время ходило столько слухов, теперь совершенно исключены».