Эрнест Брама – Макс Каррадос (страница 4)
– Весьма любопытно, – признал мистер Карлайл, – но, рискуя показаться тугодумом, – его тон стал деликатно-смиренным, – должен сказать, что я не улавливаю чёткой связи между Ниной Бран и конкретно этой подделкой – если предположить, что это подделка.
– Не сомневайтесь, Луи, – ответил Каррадос. – Это подделка, и притом такая, какую мог исполнить лишь Пьетро Стелли. В этом и заключается суть связи. Разумеется, есть и сопутствующие детали. Частный детектив, спешно прибывающий ко мне с примечательной тетрадрахмой в кармане и объявляющий ее ключом к незаурядному мошенничеству… Право слово, Луи, не нужно быть слепым, чтобы все понять.
– А лорд Систок? Полагаю, вам довелось разузнать, что Нина Бран отправилась именно к нему?
– Нет, не могу приписать себе это открытие, иначе я непременно предостерег бы его в ту же минуту, как только узнал – лишь недавно – об этой шайке. Собственно говоря, последнее известие о лорде Систоке я почерпнул из вчерашней «Морнинг Пост», где кратко сообщалось, что он все еще в Каире. Однако многие из этих вещиц… – Он почти любовно провел пальцем по выразительному изображению гонок на колесницах, украшавшему оборотную сторону монеты, и прервался, чтобы сказать: – Вам право же стоит заняться нумизматикой, Луи. Вы и представить себе не можете, как полезно это может оказаться для вас в один прекрасный день.
– Полагаю, мне и впрямь придется, – мрачно отозвался Карлайл. – Двести пятьдесят фунтов стерлингов, если не ошибаюсь, стоил оригинал этой штучки.
– И это дешево, в Нью-Йорке сегодня за нее дали бы и пятьсот. Как я уже говорил, многие из них буквально единственные в своем роде. Этот шедевр работы Кимона – вот здесь его подпись, видите? Пьетро особенно силен в создании надписей, а поскольку я держал в руках подлинную тетрадрахму около двух лет назад, когда лорд Систок выставлял ее на заседании нашего общества на Альбемарл-стрит, нет ничего удивительного в том, что я сумел определить место действия вашей таинственной истории. Право, мне кажется, я должен извиниться за то, что все это оказалось столь просто.
– Думаю, – заметил мистер Карлайл, критически разглядывая оборванные нитки на своем левом ботинке, – извинения от меня были бы уместнее.
Загадка семафора на Найтс-Кросс
– Луи! – воскликнул мистер Каррадос с тем видом бодрой жизнерадостности, которую Карлайл считал совершенно неподобающей для слепца. – У вас в кармане припрятана какая-то тайна! Я слышу это по вашей походке.
Прошел почти месяц с того случая с фальшивым Дионисием, когда они познакомились. Шел декабрь. Что бы ни открывали шаги мистера Карлайла внутреннему взору Уинна, случайный наблюдатель увидел бы делового человека – четкого, собранного и уверенного в себе. Карлайл и впрямь больше не показывал того пессимизма и уныния, что владели им при прошлой встрече.
– Можете благодарить лишь себя за то, что тайна эта – сущий пустяк, – отрезал он. – Не стоило ловить меня на поспешном обещании…
– …предоставить мне право выбора на первое же дело, которое поставит вас в тупик, каким бы оно ни было.
– Вот именно. В результате вам достается скучная история, не имеющая интереса для любителя. Она ставит в тупик лишь потому, что она… ну…
– Ну, тупиковая?
– Совершенно верно, Макс. Ваша попытка сострить попала в точку. Едва ли нужно говорить, что окончательно сбивает с толку лишь неразрешимое, а это дело, по всей видимости, именно таково. Вы помните ту жуткую катастрофу на Центрально-Пригородной линии у вокзала Найтс-Кросс несколько недель назад?
– Да, – с интересом отозвался Каррадос. – Я тогда ознакомился со всеми кошмарными подробностями.
– Вы ознакомились? – подозрительно переспросил приятель.
– Я все еще использую привычные обороты, – с улыбкой пояснил Каррадос. – На самом деле мне читает секретарь. Я помечаю то, что хочу услышать, и когда он является к десяти часам, мы в два счета расправляемся с утренними газетами.
– Но как же вы понимаете, что именно помечать? – хитро осведомился мистер Карлайл.
Правая рука Каррадоса, праздно лежавшая на столе, переместилась к лежавшему рядом листу газеты. Он провел пальцем по заголовку колонки, не поворачивая головы к посетителю.
– «Финансовый рынок. Продолжение на второй странице. Британские железные дороги», – объявил он.
– Невероятно, – пробормотал Карлайл.
– Ничуть, – сказал Каррадос. – Если бы кто-нибудь окунул палку в патоку и вывел «Крысы» на мраморной плите, вы, вероятно, разобрали бы надпись даже с завязанными глазами.
– Допустим, – согласился мистер Карлайл. – Впрочем, не будем проверять это на практике.
– Разница между патокой и мрамором для вас едва ли больше, чем для меня – разница между типографской краской и газетной бумагой. Однако шрифт мельче десятки я читаю с трудом, а все, что мельче восьмерки, мне недоступно. Поэтому и нанял секретаря. А теперь – к аварии, Луи.
– Крушение, вы и сами помните подробности. Обычный пассажирский поезд Центрально-Пригородной линии, следовавший через Найтс-Кросс без остановки, проскочил сигнал и врезался в переполненный электропоезд, который только начал движение. Это было все равно, что пустить садовый каток по ряду парников. Два вагона электропоезда были стерты в порошок; следующие два – разбиты в щепы. Впервые на английских железных дорогах произошло столь жестокое столкновение тяжелого паровоза с поездом из легких вагонов, и «для коровы дело кончилось скверно».
– Двадцать семь убитых, сорок с лишним раненых, восемь скончались позже, – прокомментировал Каррадос.
– И для железнодорожной компании дело тоже кончилось скверно, – подхватил Карлайл. – Что ж, основной факт был ясен как день. Тяжелый состав нарушил правила. Но виноват ли машинист? Он утверждал, и утверждал яростно с самого начала, не отступив ни на йоту, что сигнал был «путь свободен» – то есть, поскольку было темно, горел зеленый свет. Сигнальщик столь же упорно стоял на том, что никогда не открывал семафор – что в момент крушения, как и за пять минут до него, горел «путь занят». Очевидно, оба не могли быть правы.
– Почему же, Луи? – мягко спросил мистер Каррадос.
– Сигнал мог быть либо открыт, либо закрыт – красный либо зеленый.
– Вы когда-нибудь присматривались к сигналам на Большой Северной железной дороге, Луи?
– Не особенно. А что?
– В один зимний день, примерно в тот год, когда мы с вами сподобились явиться на свет, машинист шотландского экспресса получил сигнал «путь свободен» у маленькой станции в Хантингдоне под названием Эбботс-Риптон. Он продолжил путь и врезался в товарный состав, а в самую гущу этого побоища врезался встречный экспресс. Тринадцать убитых и обычный список раненых. Машинист божился, что сигнал был зеленый; сигнальщик был столь же уверен, что не снимал его с красного. Оба были правы, и притом сигнал был в полной исправности. Как я сказал, стояла зима; шел сильный снег, он подмерз и копился на верхнем крае крыла семафора, пока под его тяжестью оно не опустилось. Это факт, который не посмел бы придумать ни один писатель, но по сей день каждый сигнал на Большой Северной крепится на оси посередине крыла, а не с края – в память о том буране.
– Полагаю, это выяснилось на дознании? – сказал мистер Карлайл. – У нас уже было расследование Министерства торговли и коронерское следствие, но никаких объяснений не последовало. Все в идеальном порядке. Все сводится к слову сигнальщика против слова машиниста – ни крупицы прямых улик ни с той, ни с другой стороны. Кто же прав?
– Это вам и предстоит выяснить, Луи? – предположил Каррадос.
– Это то, за что мне платят деньги, – откровенно признал мистер Карлайл. – Но пока что мы стоим ровно там же, где нас оставило следствие, и, между нами говоря, я совершенно ничего не понимаю.
– Я тоже, – проговорил слепой с довольно кривой усмешкой. – Ну да неважно. Ваш клиент, разумеется, машинист?
– Да, – признал Карлайл. – Но как, черт возьми, вы узнали?
– Будем считать, что ваши симпатии на его стороне. Присяжные ведь склонялись к оправданию сигнальщика, не так ли? Что компания сделала с вашим подопечным?
– Оба отстранены. Хатчинс, машинист, слышал, что ему, вероятно, поручат присматривать за уборной на одной из станций. Он человек почтенный, прямодушный, суровый старик, всей душой преданный делу. Сейчас вы застанете его в худшем расположении духа – он озлоблен и подозрителен. Мысль о том, чтобы весь день драить нужники и принимать медяки, отравляет его.
– Естественно. Итак, перед нами честный Хатчинс: молчаливый, быть может, несколько обидчивый, поседевший на службе компании и питающий прямо-таки бульдожью привязанность к своему любимому «пятьсот тридцать восьмому».
– Постойте, это и впрямь был номер его паровоза – откуда вы это знаете? – резко спросил Карлайл.
– Это упоминалось раза два или три на дознании, Луи, – кротко ответил Каррадос.
– И вы запомнили это безо всякой на то причины?
– На память слепого обычно можно положиться, особенно если он взял на себя труд ее развивать.
– Тогда вы припомните, что Хатчинс не произвел тогда благоприятного впечатления. Под гнетом допроса он был угрюм и раздражителен. Я хочу, чтобы вы взглянули на дело со всех сторон.
– Кажется, он прилюдно обозвал сигнальщика Мида «лживым щенком». Теперь о Миде: что он за человек? Вы его, конечно, видели?