Эрнест Брама – Макс Каррадос (страница 3)

Согласие мистера Карлайла было не слишком любезным; по правде говоря, он слегка обиделся. Он испытывал досаду, чувствуя себя совершенно незначительной фигурой в своей собственной профессии, но при этом сгорал от любопытства.

– Звонок как раз за вашей спиной, если вам не трудно, – сказал хозяин дома. – Появится Паркинсон. Можете присмотреться к нему, пока он здесь.

Человек, впустивший мистера Карлайла, и оказался Паркинсоном.

– Это мистер Карлайл, Паркинсон, – пояснил Каррадос, как только слуга вошел. – Запомните его на будущее.

Извиняющийся взгляд Паркинсона окинул гостя с головы до ног, но так легко и стремительно, что у джентльмена возникло ощущение, будто с него очень ловко смахнули пыль.

– Постараюсь запомнить, сэр, – ответил Паркинсон, вновь обращаясь к хозяину.

– Для мистера Карлайла я всегда дома, когда бы он ни зашел. Это все.

– Слушаюсь, сэр.

– Послушайте, Луи, – бодро проговорил мистер Каррадос, когда дверь затворилась, – вам представился отличный случай изучить Паркинсона. Каков он из себя?

– В каком смысле?

– В смысле описания внешности. Я человек слепой и не видел своего слугу уже двенадцать лет – какое представление о нем вы можете мне дать? Я ведь просил вас присмотреться.

– Помню, но ваш Паркинсон из тех людей, о которых и сказать-то особо нечего. Живое воплощение заурядности. Рост примерно средний…

– Пять футов девять дюймов, – пробормотал Каррадос. – Чуть выше среднего показателя.

– Едва ли это заметно. Гладко выбрит. Волосы умеренно-каштановые. Никаких примечательных черт. Глаза темные. Зубы хорошие.

– Искусственные, – вставил Каррадос. – Я про зубы, а не про ваше утверждение.

– Вполне возможно, – согласился мистер Карлайл. – Я не дантист и не имел случая досконально осмотреть рот мистера Паркинсона. Но к чему клонится этот разговор?

– А его одежда?

– Ну, обычный вечерний костюм камердинера. Здесь невелик простор для разнообразия.

– То есть вы не подметили решительно ничего особенного, по чему можно было бы опознать Паркинсона?

– Пожалуй, на мизинце левой руки у него было необычно широкое золотое кольцо.

– Но его можно снять. Но вы не заметили, что у Паркинсона есть особая примета – невыводимая родинка (признаю, небольшая) на подбородке. И это вы, заправская ищейка! Эх, Луи!

– Во всяком случае, – парировал Карлайл, слегка поморщившись от добродушной сатиры, хотя в ней и легко было угадать дружеское расположение Каррадоса, – думаю, я опишу Паркинсона не хуже, чем он – меня.

– Вот это мы сейчас и проверим. Позвоните в колокольчик еще раз.

– Вы серьезно?

– Вполне. Я сравниваю свои глаза с вашими. Если я не дам вам фору в пятьдесят очков из ста, то навеки откажусь от своих намерений заняться частным сыском.

– Это не совсем одно и то же, – возразил Карлайл, однако нажал на кнопку звонка.

– Войдите и закройте дверь, Паркинсон, – распорядился Каррадос, когда тот явился. – Не смотрите больше на мистера Карлайла – напротив, лучше встаньте к нему спиной, он не обидится. А теперь опишите мне его облик, как вы его запомнили.

Паркинсон одним лишь почтительным тоном выразил мистеру Карлайлу свои извинения за вольность, которую вынужден был допустить.

– Мистер Карлайл, сэр, носит лакированные ботинки примерно седьмого размера, почти новые. На них пять пуговиц, но на левом ботинке одна – третья снизу – отсутствует, остались только нитки, а не металлическое крепление, которое чаще встречается. Брюки мистера Карлайла, сэр, из темной материи: темно-серая полоска шириной в четверть дюйма по еще более темному фону. Отвороты брюк, позвольте сказать, несколько забрызганы грязью.

– Сильно забрызганы, – великодушно подтвердил мистер Карлайл. – На улице нынче слякоть, Паркинсон.

– Так точно, сэр, погода прескверная. С вашего позволения, сэр, я почищу вас в передней. Заметил, что грязь уже подсохла. Далее, сэр, – продолжал Паркинсон, возвращаясь к делу, – имеются темно-зеленые кашемировые носки. В левый брючный карман уходит панцирного плетения цепочка для ключей.

От нижней части одежды гостя фотографическая память Паркинсона перешла к верхней, и мистер Карлайл с возрастающим изумлением слушал верное описание своего имущества. Его цепочка «альберт» панцирного плетения из золота и платины была описана до мельчайших звеньев. Был упомянут и синий шейный платок – крават «аскот» в горошек с благородной жемчужной булавкой, и тот факт, что петлица на левом лацкане хранила следы ношения цветка. Паркинсон фиксировал все, что видел, но не делал выводов. Носовой платок, засунутый в обшлаг правого рукава, был для него лишь платком, а не свидетельством того, что мистер Карлайл левша.

Однако оставалась более деликатная часть задачи Паркинсона. Он подступил к ней с коротким деликатным покашливанием.

– Что касается внешности мистера Карлайла, сэр…

– Нет, довольно! – поспешно вскричал упомянутый джентльмен. – Я более чем удовлетворен. Вы проницательный наблюдатель, Паркинсон.

– Я приучил себя соответствовать требованиям моего хозяина, сэр, – ответил тот. Он взглянул на мистера Каррадоса, получил кивок и удалился.

Мистер Карлайл заговорил первым.

– Этот ваш человек стоил бы мне пять фунтов в неделю, Макс, – задумчиво заметил он. – Но, само собой…

– Не думаю, что он согласится, – ответил Каррадос столь же отстраненно-рассудительным тоном. – Он меня вполне устраивает. Но у вас есть возможность пользоваться его услугами – косвенно.

– Неужели?

– Я замечаю в вас хроническое нежелание принимать меня всерьез, Луи. Для англичанина это прямо-таки мучительно. Есть ли что-то комичное во мне или в атмосфере поместья «Турретс»?

– Нет, друг мой, – ответил мистер Карлайл, – но есть нечто процветающее. Именно это и указывает на невероятное. Так в чем же дело?

– Это могло бы быть просто прихотью, но здесь что-то большее, – ответил Каррадос. – Это, пожалуй, отчасти тщеславие, отчасти скука, отчасти, – теперь в его голосе определенно зазвучало нечто скорее трагическое, нежели комическое, – отчасти надежда.

Мистер Карлайл был слишком тактичен, чтобы развивать эту тему.

– Это три вполне веских мотива, – согласился он. – Я сделаю все, что пожелаете, Макс, при одном условии.

– Идет. И каково оно?

– Расскажите мне, откуда вы столько знаете об этом деле. – Он постучал по серебряной монете, лежавшей на столе возле них. – Меня не так-то просто ошеломить, – добавил он.

– Вы не поверите, что здесь и объяснять-то нечего – это было чистое ясновидение?

– Нет, – сухо отрезал Карлайл, – не поверю.

– И вы совершенно правы. А между тем все предельно просто.

– Это всегда так – когда знаешь разгадку, – пробормотал сыщик. – Оттого чертовски трудно, когда ее не ведаешь.

– Что ж, вот вам история. В Падуе, которая, кажется, вновь обретает былую славу источника поддельных древностей, проживает некий хитроумный мастер по имени Пьетро Стелли. Это простой человек, но обладающий талантом не меньшим, чем у самого Кавино в его лучшие годы. Уже много лет он занимается вполне выгодным делом – подделкой редких греческих и римских монет. Как коллекционеру и исследователю некоторых греческих колониальных чеканок, а также специалисту по фальшивкам, мне уже давно знакомы работы Стелли. В последнее время он, видимо, попал под влияние международного афериста, сейчас зовущего себя Домпьером, а тот быстро сообразил, как использовать гений Стелли с поистине королевским размахом. Элен Брунези, которая в частной жизни – и я полагаю, на самом деле – является мадам Домпьер, охотно предоставила свои услуги для этого предприятия.

– Именно так, – кивнул мистер Карлайл, когда хозяин дома умолк.

– Вы, разумеется, видите всю последовательность?

– Не совсем… не в подробностях, – признался мистер Карлайл.

– Замысел Домпьера заключался в том, чтобы проникнуть в некоторые известнейшие нумизматические коллекции Европы и подменить подлинные монеты изделиями Стелли. Сбыть собранную таким образом великолепную коллекцию раритетов без риска было бы непросто, но я не сомневаюсь, что он тщательно продумал свои планы. Элен, под видом Нины Бран, англизированной французской горничной – роль которой она исполняет в совершенстве, – должна была снимать восковые слепки с самых ценных экземпляров и производить подмену, когда фальшивки дойдут до нее. Таким образом, очевидно, надеялись, что подлог не обнаружится до тех пор, пока настоящие монеты не будут проданы. Я полагаю, она уже успешно проделала это в нескольких домах. Затем, впечатленная ее превосходными рекомендациями и расторопностью, моя экономка наняла ее, и в течение нескольких недель она исполняла здесь свои обязанности. Однако для этой части плана роковым оказалось то обстоятельство, что я имею несчастье быть слепым. Мне говорили, что у Элен столь невинное, ангельское лицо, что оно обезоруживает всякое подозрение, но я был неспособен впечатлиться им, и столь ценный довод пропал зря. Но в одно прекрасное утро мои бренные пальцы – которые, разумеется, ничего не знали об ангельском лике Элен – обнаружили непривычное ощущение на поверхности моей любимой «Эвклидеи», и хотя, несомненно, ничего не было видно, мое острое обоняние подсказало, что к монете недавно прижимали воск. Я начал наводить осторожные справки, а моя коллекция тем временем отправились на хранение в местный банк. Элен ответила на это получением телеграммы из Анжера, призывавшей ее к смертному одру престарелой матери. Старушка преставилась; долг обязал Элен остаться подле убитого горем патриарха-отца, и, вне сомнения, поместье «Турретс» было списано бандой в убыток.