Эрнест Брама – Глаза Макса Каррадоса (страница 7)

– Уверен, его можно будет раздобыть, если пожелаете, мистер Каррадос. Впрочем, полагаю, вы видели в газетах, как выглядит эта девочка. Ей десять лет, и она крупная – по крайней мере, высокая – для своего возраста. Данное фото – последнее, сделанное в этом году, и мне говорили, что она на нем как живая.

– Как бы вы его описали, инспектор?

– Я не большой мастер в таких делах, – сказал этот крупный мужчина с застенчивой неловкостью, – но это самый прелестный портрет из всех, что я видел. У нее очень прямая осанка, и в то же время в ней есть какая-то грация, как у молодого дикого зверька. Она снята в анфас и смотрит прямо на вас с выражением отчасти серьезным, отчасти забавным, и при всем этом – благородным и величественным, как у юной принцессы. У меня есть свои дети, мистер Каррадос, и, конечно, я нахожу их очень милыми и симпатичными, но это… это совсем другое дело. Волосы у нее вьющиеся, но не отдельными локонами, в описании сказано – черные. Глаза темно-карие с прямыми бровями, цвет лица – этакий сияющий загар, зубы маленькие, ровные. Само собой, у нас есть полное описание того, во что она была одета, и так далее.

– Да-да, – безучастно поддакнул Каррадос. – Студия «Ван Браун», фотографы, верно? Стало быть, эти люди весьма состоятельны?

– О да, у них очень милый дом и прочное положение – у миссис Север, я имею в виду. Вы, должно быть, помните, что она развелась с мужем года четыре или пять назад. Я поднял подробности: по нынешним меркам дело было не самое скандальное, но дама проявила решительность, и в конце концов Север не стал защищаться. У нее имелось пятьсот или шестьсот фунтов годового дохода, а у него – ничего, кроме жалованья; тогда он бросил службу и с тех пор неуклонно катился вниз. Сейчас он почти на самой последней ступени и перебивается случайными заработками.

– Каковы улики против него?

– Ну, на полноценное обвинение это пока не тянет, потому что нет свидетельств того, что его видели с ребенком, как нет и ничего, что связывало бы его с девочкой после ее исчезновения. Тем не менее, это рабочая гипотеза. Будь это делом рук бродяги или маньяка, опыт подсказывает, что мы бы уже нашли ее – живой или мертвой. Миссис Север целиком за версию с мужем. Разумеется, по решению суда опека над Мари досталась ей. Север просил разрешения изредка видеться с дочерью, и поначалу служанка раз в месяц водила ребенка к нему на чай. Это было у него на квартире. Потом он стал просить о встречах в одном из парков или в галерее. Понимаете, сэр, тогда у него не осталось даже комнаты. В конце концов служанка доложила, что он стал настолько оборванным, что ей стыдно, когда ребенка видят с ним, – хотя она и добавила, что он всегда был трезв и очень добр к Мари, приносил ей какую-нибудь игрушку или что-то еще, даже когда казалось, что у него самого нет ни гроша за душой. После этого свидания прекратились вовсе.

А потом, около месяца назад, эти двое – муж и жена – случайно столкнулись на улице. Север сказал, что надеется вскоре поправить дела, и попросил возобновить встречи. Уж не знаю, чем бы это кончилось, но с миссис Север оказалась ее подруга, американка по имени мисс Джалп, которая теперь, кажется, живет у нее. И эта особа средних лет – судя по всему, та еще мегера, эта Корнелия Джалп – вклинилась в разговор и высказала все, что думает о его поведении; должно быть, Северу стоило большого труда сдержать руки. В завершение миссис Север поддалась неудачному порыву прекратить спор, сунув мужу банкноту. По ее словам, она получила в ответ самый страшный взгляд, какой когда-либо видела. Затем Север очень медленно разорвал банкноту, бросил клочки в решетку сточной канавы, рядом с которой они стояли, отряхнул пальцы платком, приподнял шляпу и ушел, не проронив ни слова. Это был последний раз, когда она его видела, но с тех пор она твердит, что боится какой-нибудь беды.

– И тут что-то случается, и виноват, само собой, должен быть Север? – предположил Каррадос.

– Должен признать, сэр, пока что все выглядит именно так, – согласился инспектор. – Впрочем, мнение миссис Север – это еще не полная картина. Отчет Севера о своих перемещениях в тот день – скажем, конкретно между половиной первого и четырьмя часами – неудовлетворителен. В последнее время он снимал жалкую комнатушку неподалеку от Ред-Лайон-стрит. Он вышел в двенадцать и вернулся около пяти – этого он не отрицает. Говорит, что провел время, гуляя по улицам и в читальном зале на Холборне, но не может назвать никого, кто видел бы его в течение этих пяти часов. С другой стороны, носильщик на станции Суонстед опознал в нем пассажира, сошедшего там с поезда в 13:17 в тот самый день.

– Опознал по газетному снимку?

– Сначала да, мистер Каррадос. А после – лично.

– Они разговаривали, или это чисто визуальное впечатление?

– Только то, что он видел.

– Поразился, полагаю, тому примечательному факту, что на пассажире были шляпа и галстук – точь-в-точь как на фото? Или его заставило присмотреться нечто неуловимо подозрительное в том, как пассажир отдавал билет? Возможно, все так и было, Бидел, признаю, но я глубоко не доверяю тому весу, который в наши дни придают этим случайным опознаниям в жизненно важных вопросах. Вы сами-то в этом уверены?

– Только как в подкрепляющем факте, сэр. Пока мы не найдем девочку или хоть какую-то зацепку, мы обязаны проверять все версии в надежде напасть на след. Что ж, а еще есть письмо, полученное миссис Север.

– Оно у вас с собой?

Инспектор снова взял бумажник, который еще не успел убрать в карман, и выудил другой конверт.

– Крайне необычная форма, – прокомментировал он, протягивая конверт мистеру Каррадосу и ожидая его мнения.

Слепой джентльмен провел кончиками пальцев по бумаге и сразу понял, в чем заключалось своеобразие. Строки были напечатаны, но не обычным способом: каждая буква находилась на отдельном маленьком квадратике бумаги. Было очевидно, что их вырезали из какого-то другого листа, а затем наклеили на конверт, чтобы составить адрес.

– «Лондон, почтовый округ Ист-Сентрал, 17:30, 15 мая», – прочитал Каррадос по почтовому штемпелю.

– День похищения. Из Суонстеда есть поезд, который прибывает на Ламбет-Бридж в 16:47, – заметил Бидел.

– А что делал ваш носильщик, когда этот поезд уходил?

– У него было свободное от службы время, сэр.

Каррадос вынул содержимое и прочитал его так же, как и надпись на конверте, но более вдумчиво прощупывая текст, так как шрифт был мельче. Тип печати и качество бумаги наводили на мысль о газетном происхождении. В большинстве случаев отправителю удавалось найти целые слова.

«Не тревожьтесь, – гласило лоскутное послание. – Девочка в надежных руках. Единственный риск – в настойчивых поисках. Ждите, и она вернется невредимой».

– Вы установили газету?

– Да, все вырезано из «Таймс» от 13 мая. Текст на обороте слов подтверждает это абсолютно точно. Заранее спланировано, мистер Каррадос.

– На это указывает все происшествие. Дата газеты значит немного, но намеренный выбор слов, то, как тщательно они вырезаны и выровнены по линейке, в сочетании со временем исчезновения ребенка и временем отправки письма – да, инспектор, я думаю, вы можете исходить из того, что это преднамеренное преступление.

– Самые обычные почтовые принадлежности; немедленное возвращение в Лондон и метод человека, который использовал печатный шрифт, опасаясь, что под любой маскировкой его почерк могут узнать.

Каррадос кивнул.

– Разумеется, Север не может надеяться оставить ребенка у себя навсегда, – небрежно заметил он. – Какой же мотив вы усматриваете?

– Миссис Север убеждена, что все это затеяно из мести, чтобы заставить ее страдать.

– И это письмо призвано ее успокоить?

Инспектор закусил губу, улыбаясь этому меткому замечанию.

– Оно также могло иметь целью склонить ее к прекращению поисков, – предположил он.

– Во всяком случае, смею полагать, оно ее действительно успокоило?

– В определенном смысле – да. Оно позволило нам установить, что это не случайная вспышка похоти или поступок бродяги. Но есть и другая версия, которую мы, естественно, не стали ей озвучивать.

– И какая же?

– Очередное дело «Телби-Вуд», мистер Каррадос. Безумное увлечение того, кого заподозрят в последнюю очередь. Человек с хорошим положением, возможно, друг или сосед, который видит это прекрасное юное создание – школьную подругу своих дочерей или, скажем, прихожанку в церкви – и становится рабом своего больного воображения, готовым рискнуть всем ради этой одной всепоглощающей цели. Первобытный человек в наше время, можно сказать, или, что еще хуже, – сатир или горилла.

– Любопытно, – задумчиво заметил Каррадос, – не возникало ли и у вас когда-нибудь желания бросить все и уйти в монахи, инспектор? Или стать столпником на шесте?

Бидел тихо рассмеялся, а затем потер подбородок с тем же созерцательным видом.

– Кажется, я понимаю, что вы имеете в виду, сэр, – признал он. – Это черная страница. Но, – добавил он со здравым философским спокойствием, – в конце концов, это лишь одна страница в довольно длинной книге. И будь я в монастыре, произошла бы еще парочка вещей, которым я помог не совершиться.

– Включая и проломленную мне голову, инспектор? Ваша правда. Мы должны принимать мир таким, какой он есть, а самих себя – такими, какие мы есть. И я бы очень хотел согласиться с вами по поводу Севера. Это было бы более приемлемой перспективой: злоба и месть – мотивы, по крайней мере, понятные и человеческие. К сожалению, единственная подсказка, которую я могу предложить, носит лишь косвенный характер. – Он указал на обрывки печатного текста на листе, представленном ему Биделом. – Этот фотоклей стоит около шести пенсов за баночку, в то время как обычный гуммиарабик можно купить всего за пенни.