Эрнест Брама – Глаза Макса Каррадоса (страница 9)

– Достаточно, Харрис, ждите здесь, – сказал Каррадос чуть позже. Он знал, что над головой шумят деревья, а по обе стороны дороги раскинулись широкие открытые пространства. Станция была совсем рядом, а от нее до Арлинг-авеню – рукой подать. Даже в такой час улица могла проснуться от вторжения чужого автомобиля столь внушительных размеров. Покладистый Харрис выбрал самый плотный плед мистера Каррадоса и уснул, видя во сне придорожную велосипедную мастерскую с чайной, где он мог бы посвятить себя разведению породистых виандотов. Сопровождаемый Паркинсоном, Каррадос медленно пошел к Арлинг-авеню. То, чего недоставало на плане Бидела, восполняли глаза Паркинсона; на более тонком же уровне – в этой влажной, теплой ночи, полной тихих звуков и запахов земли – другие детали проступали перед внутренним взором слепца, словно наброски художника-молниеносца[5].

Они один раз прошли авеню из конца в конец и вернулись к травянистому проезду, где испарился последний след Мари Север.

– Я останусь здесь. Вы возвращайтесь к шоссе и ждите меня. Возможно, я задержусь. Если вы мне понадобитесь, я свистну.

– Слушаюсь, сэр. – Паркинсон давно знал: бывают моменты, когда хозяин не терпит наблюдения посторонних глаз за своей работой. Обладая величественным спокойствием, этот человек был лишен и капли любопытства. Ему даже не пришло в голову задаваться вопросами. Но почти полчаса более любознательные ночные твари взирали – сверху или снизу, в силу своей природы – на странные позы и тихое упорство нарушителя покоя, который то и дело пересекал их маленькие владения, изучал границы и обследовал каждый уголок миниатюрных зарослей. Единственный лепесток, подобранный у запертой садовой калитки «Арлинг-Лодж», казался скудной наградой за такое долготерпение. Но следует полагать, что прилежные поиски не были напрасными: едва сделав эту находку, Каррадос покинул проезд и с той невозмутимой дерзостью, что отличала его методы, открыл калитку сада доктора Эллерсли, медленно, но безошибочно продвигаясь вдоль стены, разделяющей участки.

– Слепец, – ответил он однажды на нервное замечание мистера Карлайла, – несет на своем лице достаточное оправдание для любой бестактности.

Было почти три часа ночи, когда в свете уличного фонаря на углу авеню и шоссе Паркинсон увидел приближающегося хозяина. Но, к разочарованию терпеливого и превосходного слуги, Каррадос в этот момент развернулся и в той же неспешной манере проследовал обратно. На самом деле слепцу пришла в голову новая мысль, и он продолжал мерить шагами тротуар, обдумывая ее.

– О, сэр!

Он тут же остановился, не выказав удивления и не вздрогнув, как это случается почти с каждым, к кому внезапно обращаются в темноте. Для него всегда было темно, но бывало ли что-то внезапным? Действительно ли он не знал о неясной фигуре, возникшей у калитки во время его прогулки?

– Я видела, как вы ходите здесь взад-вперед в такой час, и подумала… я подумала, нет ли у вас каких-нибудь новостей.

– Кто вы? – спросил он.

– Я миссис Север. Моя маленькая Мари исчезла отсюда две недели назад. Вы наверняка об этом знаете; все знают.

– Да, я знаю, – признал он. – Мне рассказал инспектор Бидел.

– О, инспектор Бидел! – В ее голосе послышалось явное разочарование. – Он очень добр и обещает… но ничего не меняется, а дни идут, дни идут, – трагически повторила она.

– Ида! Ида! – позвал кто-то из верхнего окна, но Каррадос тоже заговорил, и миссис Север лишь махнула рукой в сторону дома, не оборачиваясь.

– Ваша дочка очень любила цветы?

– О да, очень. – Приятное воспоминание на миг затмило горе бедной женщины, и она заметно оживилась. – Она их обожала. Бывало, зароется лицом в букет и упивается их ароматом. Она почти все время проводила в саду. Цветы значили для нее больше, чем игрушки или куклы, я уверена. Но как вы узнали?

– Я только догадался.

– Ида! Ида! – снова раздался довольно настойчивый, гнусаво-ворчливый голос, и на этот раз миссис Север ответила.

– Да, дорогая, сейчас, – крикнула она в ответ, все же медля в надежде разузнать, стоит ли ей ждать чего-то от этого странного ночного гостя.

– Мари в последнее время не болела? – Каррадос удержал ее этим вопросом.

– Болела? О нет! – Ответ последовал мгновенно и решительно. Он прозвучал почти обиженно – если только можно представить, что материнская гордость за здоровье ребенка способна зайти так далеко.

– Ничего такого, что потребовало бы помощи врача?

– Мари никогда не требуется помощь врача. – Тон, холодный и натянутый, ясно давал понять: миссис Север больше ничего не ждет от этого собеседника. – Моя дочь, к счастью, и знать не знает, что такое болезни, – раздельно добавила она.

– Ида! О, вот ты где. – Весьма неромантично облаченная фигура женщины средних лет с проницательным лицом, тяжело шлепавшая в домашних туфлях по садовой дорожке, положила конец этой сцене.

– Как же ты меня напугала, дорогая! И кто это тут…

– Доброй ночи, – сказала миссис Север, отходя от калитки.

Каррадос приподнял шляпу и возобновил свою прерванную прогулку. Он не искал этой встречи и не пытался ее затянуть, понимая, что из этого источника больше ничего не почерпнуть.

– Странная вспышка материнской гордости, – заметил он в своей обычной отстраненной манере, когда вернулся к Паркинсону.

Около пяти часов того же дня – имеется в виду, пяти часов вечера – инспектора Бидела вызвали к телефону.

– О, пока ничего нового, мистер Каррадос, – доложил он, узнав звонившего. – Я обязательно дам вам знать, как только…

– А мне кажется, новости все-таки есть, – ответил мистер Каррадос. – Или, по крайней мере, появятся, если вы отправитесь в «Арлинг-Лодж» и настоите на встрече с ребенком, который ночевал там вчера.

– «Арлинг-Лодж»? У доктора Эллерсли? Вы же не хотите сказать, сэр…

– В этом вам предстоит убедиться самому. Доктор Эллерсли – вдовец, и детей у него нет. Мари Север усыпили фронолалом, нанесенным на цветы, которые ей дали. Фронолал – это новый анестетик, практически неизвестный за пределами медицинских кругов. Девочку отнесли в сад «Арлинг-Лодж», а затем в дом. Букет цветов на время бросили у стены – вероятно, пока запирали калитку. Волосок девочки зацепился за ветку малины в шести ярдах от черного хода, на ведущей к нему дорожке. Эллерсли заранее отослал двух человек, присматривавших за домом – экономку и ее мужа-садовника. Кстати, то письмо пахло фронолалом. Теперь вы знаете все, что знаю я, инспектор, и, бог даст, на этом моя роль закончена.

– Но, боже правый, мистер Каррадос, это же просто ужасно! – запротестовал Бидел, не сдержав эмоций, несмотря на свой богатый опыт общения с сомнительными личностями. – Человек его положения! Он что, маньяк?

– Не знаю. Скажу вам честно, инспектор: я не продвинулся ни на дюйм дальше того, что был вынужден выяснить для уверенности. Пользуйтесь этой информацией как хотите, но я больше не желаю иметь с этим делом ничего общего. Не самое приятное занятие – низвергнуть такого человека, как Эллерсли. Говорят, в операционной он бездушная, требовательная машина, но он делал великое дело – каждый день спасал полезные жизни. Меня тошнит от всего этого, Бидел, вот и все.

– Я понимаю, сэр. И все же, есть ведь и другая сторона, не так ли? Разумеется, я не стану упоминать ваше имя, как вы и просили, но тогда мне достанется уйма похвал, которых я не заслуживаю. Знаете, если несколько недель ничего не предпринимать, газеты рассыпаются в комплиментах, когда ты наконец что-то делаешь.

– Боюсь, вам придется с этим смириться, – сухо ответил Каррадос.

В трубке раздался согласный смешок и слова благодарности. Затем:

– Что ж, я получу необходимые полномочия и немедленно отправлюсь туда, сэр.

– Да. До свидания, – сказал Каррадос.

Он повесил трубку с единственным чувством удовлетворения, которое испытал с тех пор, как вышел на Эллерсли, – удовлетворением от того, что покончил с этим делом. Само по себе оно стало достаточно неприятным, а отвращения добавляло и то, что из-за пары случаев в прошлом Каррадос питал искреннее уважение к этому хирургу, которого иные называли грубым, но чью блестящую эффективность признавали все. Слепцу было бы куда приятнее оправдать его, чем изобличить. Он обратился к лотку с сицилийскими монетами периода автономии, чтобы «смыть этот вкус во рту», и поклялся, что не прочтет ни единого слова о ходе дальнейшего процесса.

– К вам некий мистер Север, сэр.

Так случилось, что спустя примерно час после того, как Макс Каррадос окончательно отложил всякий интерес к этому делу, он снова оказался втянут в его хитросплетения. Будь Север просто состоятельным просителем, возможно… но в слепце было достаточно духа бродяжничества, чтобы обеспечить его симпатию к тому, кто, как он знал, напротив, находился в крайне стесненных обстоятельствах. В мгновенной вспышке воображения он увидел этого изгоя, идущего пешком от Ред-Лайон-стрит до Ричмонда и, получив отказ в приеме, обратно из Ричмонда на Ред-Лайон-стрит – и все потому, что у него не было лишних шести пенсов, у человека, который всегда покупал маленькую игрушку…

– Уже почти семь, не так ли, Паркинсон? Мистер Север останется у меня пообедать, – это были едва ли не первые слова, которые услышал гость.