Эрнест Беккер – Отрицание смерти (страница 41)

Если мы склонны забывать, насколько обожествлен объект романтической любви, популярные песни постоянно напоминают нам об этом. Они говорят нам, что предмет нашей любви - это «весна», «сияние ангела» с глазами «подобными звёздам», что переживание любви будет «божественным», «словно сами небеса» и так далее и далее.; популярные любовные песни, несомненно, имели это содержание ещё с древних времен и, вероятно, будут иметь таковое до тех самых пор, пока человек остается млекопитающим и двоюродным братом приматов. Эти песни отражают жажду реального опыта, серьёзную эмоциональную тоску со стороны существа. Дело в том, что если объект любви - это божественное совершенство, то и сущность самого человека возвышается, присоединяясь к нему своей судьбой. Объект любви становится высшей мерой для идеального стремления человека; все внутренние конфликты и противоречия, многие аспекты вины - всё это человек может попытаться смыть с себя в идеальной консуммации с самим совершенством. Это становится истинным «моральным искуплением в другом». [5] Современный человек ищет удовлетворение своему стремлению к саморасширению через объект любви так же, как когда-то он делал это посредством Бога: «Бог как ... представление нашей собственной воли не противостоит нам кроме тех случаев, когда мы сами этого хотим, и так же мало противится нам любовник, который, уступая, подчиняет себя нашей воле» [6]. Одним словом, объект любви встаёт на место Бога. Как гласит индуистская песня: «Мой возлюбленный подобен Богу; если он принимает меня, моё существование оправдано». Неудивительно, что Ранк смог заключить, что любовные отношения современного человека - это проблема религиозного толка. [7]

Понимая это, Ранк мог сделать большой шаг за пределы познаний Фрейда. Фрейд считал, что моральная зависимость современного человека от другого человека является результатом Эдипова комплекса. Но Ранк видел, что это был результат продолжения проекта causa-sui, отрицания сотворённости. Поскольку теперь не было никакой религиозной космологии, в которую можно было бы вписать такое отрицание, человек ухватился за партнёра. Человек перешёл к «Вы⁴⁰», когда умерло мировоззрение великого религиозного сообщества, нахожящегося под надзором Бога. Таким образом, зависимость современного человека от любовного партнёра является результатом утраты духовной идеологии, так же как и его зависимость от родителей или психотерапевта. Ему всё равно нужен кто-то, какая-то «индивидуальная идеология обоснования», чтобы заменить приходящие в упадок «коллективные идеологии». [8] Сексуальность, которую Фрейд считал сердцевиной Эдипова комплекса, теперь понимается как то, чем она является на самом деле: ещё одним поворотом и углом в процессе нащупывания человеком смысла своей жизни. Если у вас нет Бога на небесах, невидимого измерения, которое определяет видимое, тогда вы берёте то, что ближе всего под рукой, и решаете свои проблемы с помощью этого.

Как мы знаем из собственного опыта, этот метод даёт значимые и реальные преимущества. Некто угнетён бременем собственной жизни? Пусть возложит это бремя к ногам своего обожествлённого партнера. Самосознание слишком болезненно? Тяготит ощущение отделённой индивидуальности, мучительные попытки придать хоть какое-то значение жизни, себе самому и так далее? Можно растворить всё это в эмоциональной уступке своему партнеру, забыть себя в сексуальном экстазе и при этом чудесно оживиться в этом опыте. Кто-то отягощён чувством вины за своё тело? Обузой его животного происхождения, которое преследует и отравляет победу над разложением и смертью? Но именно для этого и существуют комфортные сексуальные отношения: в сексе тело и мысль о теле более не разделены; тело больше не является чем-то, что мы считаем инородным для себя. Пока партнёр полностью принимает его таким, какое оно есть, наше самосознание не включается; оно сливается с этим телом, с сознанием и телом нашего партнера. Четыре фрагмента существования сливаются в цельное единство, и вещи перестают быть разрозненными и гротескными: всё является «естественным», функциональным, выраженным так, как должно быть - и поэтому всё для нас успокоено и оправдано. Более того, даже чувство вины покидает нас, когда тело находит своё естественное применение в производстве ребёнка. Затем сама природа провозглашает невиновность человека: насколько уместно, что человек обладает телом, ведь в сущности, он - животное для воспроизводства. [9]

Но мы также знаем из опыта, что всё не так гладко и однозначно. Причину не придётся долго искать: она лежит в основе парадокса создания. Секс принадлежит телу, а тело - смерти. Как напоминает нам Ранк, в этом смысл библейского описания конца рая, когда открытие секса приносит смерть в мир. Как и в греческой мифологии, Эрос и Танатос неразделимы; смерть приходится сексу родным братом-близнецом. [10] Давайте немного задержимся на этом моменте, потому что он очень важен для объяснения непригодности романтической любви для решения человеческих проблем и тесно связан с фрустрацией современного человека. Когда мы говорим, что секс и смерть - близнецы, мы понимаем это как минимум на двух уровнях. Первый уровень - философско-биологический. Животные, которые создают потомство, умирают. Их относительно короткая продолжительность жизни так или иначе связана с их деторождением. Природа побеждает смерть не путём создания вечных организмов, а путём предоставления возможности смертным организмам размножаться. С точки зрения эволюции, это, кажется, сделало возможным появление действительно сложных организмов на месте простых - и почти в буквальном смысле вечных - размножающихся бесполым путём.

А теперь перейдём к проблеме с точки зрения человека. Если секс является исполнением его роли в качестве животного, это напоминает ему о том, что он сам не что иное, как связующее звено цепи бытия, взаимозаменяемое с любым другим и точно также невосстановимое само по себе. Таким образом, секс олицетворяет животное сознание и, соответственно, аннулирование индивидуальности и личности. Но именно свою личность хочет развить человек: представление о себе как об особом космическом герое с особыми дарами, значимыми для вселенной. Он не хочет быть простым блудливым животным - в этом нет по-настоящему человеческого смысла, по-настоящему особенного вклада в мировую жизнь. Таким образом, с самой его основы половой акт представляет собой двойное отрицание: физической смерти и отличительных личных дарований. Этот момент крайне важен, так как объясняет, почему сексуальные табу были в основе человеческого общества с самого его зарождения. Они утверждают триумф человеческой личности над животным единообразием. С помощью сложных кодов сексуального самоотречения человек смог нарисовать культурную карту к личному бессмертию на теле животного. Он создал сексуальные табу, потому что ему нужно было одержать победу над телом, и он пожертвовал удовольствиями тела ради высочайшего удовольствия из всех: самосохранения в качестве духовного существа в вечности. Это замещающее поведение описал Рохайм в своём проницательном обзоре жизни австралийских аборигенов: «Подавление и сублимация первичной сцены лежит в основе тотемистического ритуала и религии» [11], то есть отрицание тела является аспектом исключительно человеческой жизни.

Это объясняет, почему людей раздражает секс, почему их возмущает, когда их сводят к одному лишь телу, почему секс до некоторой степени их пугает: он представляет собой два уровня отрицания самого себя. Сопротивление сексу - это сопротивление смертельному исходу. По этому поводу Ранк написал несколько своих самых ярких строк. Он понял, что сексуальный конфликт, таким образом, является универсальным, потому что тело является универсальной проблемой для существа, которому суждено умереть. Человек чувствует себя виноватым по отношению к телу, потому что тело является обузой, оно затмевает нашу свободу. Ранк понял, что эта природная вина берёт своё начало в детстве и приводит к тревожным вопросам ребёнка о сексуальности. Он хочет знать, почему чувствует вину; более того, он хочет, чтобы родители сказали ему, что его чувство вины оправдано. Здесь мы должны напомнить себе о том, что обсуждалось в Первой Части при описании человеческой природы. Мы увидели, что ребёнок стоит прямо на перекрестке человеческого дуализма. Он обнаруживает, что у него есть тело, которое подвержено ошибкам, и он узнаёт, что существует целое культурное мировоззрение, которое позволит ему одержать победу над этим фактом. Таким образом, вопросы о сексе, что задает ребенок, на фундаментальном уровне вообще не касаются секса. Они о значении тела, об ужасе жизни бок о бок с телом. Когда родители дают прямой биологический ответ на сексуальные вопросы, они вовсе не отвечают на главный вопрос ребёнка. Он хочет знать, почему у него есть тело, откуда оно взялось, и что это значит для осознающего себя существа быть ограниченным этим телом. Он спрашивает о высшей тайне жизни, а не о механике секса. Как говорит Ранк, это объясняет, почему взрослые страдают от проблемы сексуальности не меньше ребёнка: «биологическое решение этой проблемы человечества также неуместно и неадекватно для взрослого, как и для ребёнка» [12].